Ещё в 1898 году был здесь последний неграмотный! И в каждом селе есть школа.
Да не одна.
А так: в одной учатся, а другая в запасе стоит. И мостики все целые… и дороги путные.
* * *
Вот так и живём! Тихо живём.
А это три дня назад смотрю: возле моей хаты, на площадке над озером, две какие-то большие фуры остановились.
Смотрел я на те фуры и никак не мог догадаться, что оно там такое нагружено.
Пошёл к врачу, часа через два возвращаюсь, а уже возле меня карусель стоит.
Точно такая же, как и в Козельщине на ярмарке.
Кони деревянные, свиньи деревянные, гусаки, кресла. Игрушки кругом висят.
И только всего, что электричество сразу от столба к карусели провели.
Ну, думаю, наша берёт! Это наша карусель! Я-то себе думал: неужели же немцы, такой культурный народ, — и на карусели!
Мне так казалось, что немецкие дети только и думают, что о репарациях да о планах Дауэса! Ничего подобного!
Как заиграла вечером шарманка, как понабежало детворы, как мошкары!
Крутятся, пока им баки не позабивает.
А карусельщик хитрее наших.
Наши так нанимают ребят, чтобы крутили карусель, а этот белую кобылу для этого пристроил.
Кобылка бегает внутри и карусель крутит.
И такая, скажу вам, умная кобылка, — как только звонок зазвонит начинать — она и бежит; как зазвонит прекращать — она становится.
Третий день уже карусель крутится. До 12 часов ночи не унимается.
То крутились дети, а теперь уже и взрослые пошли. Старые деды* вертятся. Сначала мне нравилось.
Сидишь, закроешь глаза и думаешь, что ты в Козельщине на ярмарке.
А шарманка ещё возьмёт да и засмалит "Стеньку Разина". А теперь уже надоело.
Да ещё сегодня целый вечер не "Разина" играет, а какую-то нудную и громкую. Вот такую:
— Ой, рарара пуу. Ой, рарара пуу.
Правда, плохой мотив! Аж в ушах трещит! Ну, никак не даёт писать. Точка.
"POUR LES DAMES"[36]
Специальная усмешка для женщин.
Для женщин, о женщинах.
Для женщин наших, о женщинах немецких.
Для каких наших женщин?
Читайте, — сами увидите.
Во всяком случае, — "присутствующих не касается".
Женщины немецкой национальности — особы женского пола. Они очень счастливы.
А счастливы они потому, что им никогда не надо думать о том, как достать из-за границы шёлковые чулки, пудру Coti и губную помаду Нивидан.
А их мужья ещё счастливее, потому что при командировке за границу им не надо думать: какой орган себе заматывать, переезжая границу, чулками, как застегнуть на себе дамские панталоны и куда засунуть флакон духов, коробку пудры и губную помаду, имея в виду, что не в каждую дырку этот товар влезает.
Немецкие женщины не красятся: не красят ни бровей, ни ресниц, ни губ, ни лица, ни кончиков ушей, ни ноздрей.
Так что за границей губную помаду, за ненадобностью, дают бешеным свиньям.
Они от неё дохнут.
Одеваются здешние женщины очень шикарно, и на них решительно всё: и бельё, и одежда, и ботинки, и пальто, и шляпы, и перчатки — всё у них заграничное.
Ничего не увидите ни из Текстильсиндиката, ни из Церобкоопа, ни из Комборбеза.
А поскольку заграничный товар им очень легко достать, то они его ничуть не жалеют.
Они надевают сразу по 8 пар шёлковых чулок, по два ботинка на каждую ногу, шёлковых панталон носят по четыре пары, перчаток по три пары и по 2 1/2 шляпы.
Зимой надевают сразу по три котиковых пальто электрик.
И вот оденется да перед вами ходит, хвастается.
А я им и говорю:
— Чего задаёшься? Ну, чего, говорю, задаёшься? Да если бы у нас не было Шепетовской, говорю, таможни, то наши женщины по 8 этих электриковых пальто надевали бы.
— О майн гот!
— То-то же, говорю, что гот!
* * *
Мода теперь в Германии на женщинах такая. Начнём с головы. Значит, так.
На голове — шляпа. Такая, знаете, круглая. По бокам — поля, а внутри дно. Вот такая теперь модная шляпа.
Потом у женщины идёт голова. Голова — круглая. В волосах. Волосы молодые большей частью стригут. А у старых — сами вылезают. Поэтому старые женщины все носят на голове такую шёлковую сетку, тонюсенькую, — надеются, значит, что из сетки волосы не вылезут. Вылезают и из сетки. Причёски — у старых куда само зачешется, а у молодых — мужские причёски.
Дальше идёт лицо. Как уже было сказано, лицо не крашеное.
Дальше, значит, пошёл бюст. Именно пошёл. Куда пошёл, неизвестно, а скоро ли вернётся, тоже никто не знает.
"Безбюстье" — теперь мода. Женщина старается в иголку превратиться. Чтобы вот такая была тонкая да острая.
Случается, положим, и наоборот.
Дальше пошла фигура. Тонкая — модная. Толстая — нет.
Дальше — ноги. Две ноги у каждой женщины. Ноги такие, что из двух свободно можно сделать шесть. Материала на ноги не пожалели.
* * *
Дети есть.
* * *
Много женщин ездит верхом на конях по Тиргартену. Очевидно, допризывная подготовка будущей немецкой конницы.
* * *
Очень много женщин управляют автомобилями. Все женщины ездят на велосипедах.
* * *
Переодеваются очень часто. Это я заметил в санатории.
Завтракать идёт в одном наряде, ужинать — во втором, обедать — в третьем, спать — в четвёртом.
Слава богу, что только четыре раза в день есть дают, а то только тем бы и занимались, что снимали бы да надевали свои платья.
* * *
Вообще можно сказать, что немецкой женщине куда легче живётся, чем хотя бы нашей!
Тут женщине очень легко получать какое-нибудь научное, что ли, звание.
Когда муж, например, получает звание профессора, тогда его жена зовётся не иначе, как:
— Фрау профессор! Жена доктора:
— Фрау доктор!
Если муж пьяница, жена будет:
— Фрау пьяница!
Муж — бильярдный жук, его жена:
— Фрау жук!
Если бы я тут женился (тьфу, тьфу, тьфу!) — моя жена звалась бы:
— Фрау язва желудка.
А наоборот я что-то не слышал. Никогда так не бывает, что если женщина прачка, муж её:
— Гер прачка.
Или жена Настя, — муж:
— Гер Настя.
Как видите, с этой стороны женщины в Германии в привилегированном положении.
До равенства между мужчинами и женщинами не дошли.
* * *
Что тут для женщин хорошо, так это их поведение с мужчинами.
Свободное поведение.
Вот вы идёте улицей и видите: идут себе женщина с мужчиной в объятиях.
Не под руку, а таки обнявшись за шею, как следует, и нежно прижавшись друг к другу.
И никто пальцем не показывает, никто протокола не составляет.
А целуются мужчины с женщинами, так где только они не целуются.
Едут в авто — целуются.
В театре во время действия — целуются.
В кино, как только картина начинается, так аж стон стоит от поцелуев.
Так, как на болоте вечером летом лягушки квакают, так эти поцелуи кругом.
Только:
— Чмок-чмок! Чмок-чмок!
Одна эмигрантская газета (очевидно, редактору уже под девяносто) так аж запротестовала:
— Никак, — говорит, — с детьми в кино из-за этих поцелуев пойти нельзя. Такая распущенность! Что из этих детей выйдет?!
И правда, оно как-то непривычно.
Сидели мы как-то с Иосифом Иосифовичем Гирняком в кино под поцелуйным градом, так аж у меня оскомина пошла:
— Давай, говорю, Иосиф Иосифович, хоть вдвоём целоваться, что ли. А то сидим, говорю, как архимандриты на именинах.
— Пусть, — говорит, — на Пасху.
Да, тут с этой стороны куда свободнее, чем у нас.
У нас, чтобы тому несчастному заву личного секретаря чмокнуть, так надо плакаты какие на дверях вывешивать, чтобы "без доклада не входить", да двух курьеров возле кабинета ставить, чтобы шёпотом говорили:
— Заняты! Принимать никого не велели! Да и то никак не устережётся.
Да ещё во время самокритики — хоть губы к чёрту отрезай. А тут — нет.
Тут за личного секретаря быть — так до смерти зав может зацеловать. Который энергичный.
Даже в колдоговор может такой пункт вставить, чтобы целоваться.
Не завести ли и у нас такой обычай?
Пусть бы женотдел подумал да разработал соответствующую инструкцию.
А то у нас без инструкции обязательно "уклоны" пойдут и распухнут губы.
КАРП ПО-НЕМЕЦКИ
Артисту Евгению Коханенкову, славному рыбаку, в память о бердянских карпах посвящаю.
Автор
Мы сошлись с ним, потому что оба мы рыбаки.
Мы любим сидеть вдвоём с удочками над озером, смотреть на поплавки и думать каждый о своём или потихоньку, чтобы не пугать рыбу, рассказывать друг другу о всяких таких приключениях из рыбацкой жизни.
Вы же знаете, что ничто так не роднит людей, как охота и рыбалка.
Двое рыбаков или двое охотников никогда не чувствуют себя чужими друг другу; им есть о чём говорить, они — всегда друзья.
Кроме того, оказалось, что у меня с ним много общих черт.
Он ходит в монокле, а я в штанах.
Он — директор какой-то большой торговой немецкой фирмы, и у меня внук будет директором кирпичного завода.
Он каждый год дважды приезжает в санаторий отдыхать, и я за всю свою жизнь один раз приехал.
Вот так сидим и говорим себе потихоньку.
Он мне рассказывает, а я ему рассказываю что-то совершенно аналогичное.
Как всегда между рыбаками: если один поймал карпа весом в 1 п. 26 ф., то и у другого такой же карп будет. Может, разве что на 33 1/2 фунта или тяжелее, или легче.
Рассказывает он мне, что на серьёзную рыбную ловлю ездит на Рейн. Вот там рыба!
А я ему рассказываю, что я так же езжу в Карачёвку на Уды.
Он ловит форелей в горных реках Шварцвальда, а я ловлю верховодок в Васищеве.
Он с восторгом знакомит меня с интересной рыбалкой на форель.
— Надеваешь, — говорит, — высокие резиновые сапоги, чтобы ноги не намокли, стоишь в воде и удИшь. Раз попалась форель на 27 ф.! Четыре часа возился, а таки вытащил!
— И со мной, говорю, такие случаи бывают. Снимаешь штаны, чтобы штаны не намокли, лезешь по пояс в Уды и удИшь. Раз попалась, говорю, верховодка 27 1/2 ф. В воду втянула!
— Очень интересная, — рассказывает он, — рыбная ловля в Швейцарии на Цюрихском озере.
— Не менее интересная, — рассказываю я ему, — рыбная ловля в Покотиловке.
— В Цюрихском озере, — говорит он, — есть огромные королевские карпы. Zu große Fisch! О!
— И у нас, говорю, в Харькове есть один Фиш, что кассиром служит в редакции. Цу-цу! говорю. Grosse Fisch. Еле в кассу влазит… —
Вот так сидим себе и перебрасываемся словами. Ловится большей частью одна мелочь. Окунёк там, плотвичка, краснопёрка.
Натаскаем так десятка два и несём санаторным свиньям.
Страсть как свиньи свежую рыбу любят.
Такими приятелями мы с директором свиньям сделались, что только подойдёшь к свинарнику, а они все так приветливо хрюкают.
Однажды с зонабенда на зонтаг[37] сидим, удим. Смотрю, ко мне подплывает стая карпов, штук так пятнадцать.
И путных карпов. Прямо-таки больших.
Я за удочку и между них потихоньку только — кидь!
Один и схватил червяка.
Эх же как дёрнул!
Удилище моё вдвое согнулось!
Аж затрясся я весь.
Удочка хоть и не на карпов, но крепкая, аглицкая, такая, что при умении тянуть вытащить можно.
Больные лежали на лежанках над озером.