Тюпает…
А сколько презрения, сколько пренебрежения в его взгляде на эту беспрерывную, кипучую и бурлящую ленту автомобилей…
Кажется, вот он соскочит со своих козел, выхватит из специальной дырочки длиннющий кнут и разнесёт этим кнутом все эти "бенцы", "опели", "дикси", "форды"!
Он их так будет бить, так будет бить, что во все стороны полетит стекло, он изрубит в капусту их шикарные подушки, а своими огромными ботинками на деревянных подошвах в порошок сотрёт все их магнето.
Так он их ненавидит.
Когда позади него заревёт нетерпеливо-торопливый "бенц", он будто не обращает на него ни малейшего внимания! Он его не слышит! Он не хочет его слышать! Он не даёт ему дороги!
И только из его увядших глаз молнии сверкают.
А в тех молниях столько сердца, столько бессильной ярости!
Потому что не в силах он уже ничего сделать, нет у него способа остановить шумный, неумолимый, стремительный грохот ненавистного ему мотора.
Того мотора, в котором спрятаны сотни таких сил, как сила его гнедого, или вороного, или серого Васьки.
Оттого он такой сердитый и вместе с тем такой грустный.
Недавно пропел свою лебединую песню "Железный Густав", старейший берлинский извозчик, который больше полувека прокучеровал в Берлине.
Проехал он в последний раз.
Но проехал не обычно, проехал торжественно, с помпой. Он проехал из Wannsee (берлинского предместья) аж до Парижа.
Из этого сделали чуть ли не национальный праздник!
Устроили ему "цесарские" проводы.
Все газеты были полны каждым его шагом.
По дороге всюду были организованы ему торжественные встречи.
Париж выходил встречать его аж до Версаля.
Одним словом — умирать, так с музыкой.
Не в "Железном Густаве", конечно, тут дело.
"Железный Густав" — символ.
Вместе с Густавом "отпели" свою песню все — и железные, и деревянные, и конопляные Густавы.
Ещё год-два, может, немного больше, — и все Густавовы фаэтоны будут стоять в Берлинском национальном музее, а их козинчатые кони пойдут на подошвы для шофёрских ботинок…
И только в зоологическом парке будет ходить животное, о котором будут говорить:
— Equus… — и т. д., и т. д.
Знаете, где ещё тут "употребляют" коней? На свадьбах!
Я уже, положим, об этом упоминал!
Жениха и невесту к венцу обязательно везут лошадьми, в карете.
Говорят, что это традиция.
А по-моему, это невеста в таких случаях держится за коней!
Всё-таки не так быстро обкрутят!
Хочет хоть как-нибудь оттянуть минуту, когда уже ей, несчастной, на всю жизнь останутся три вещи: киндер, кирха и кухня!
Я бы на месте берлинских коней убежал в наши херсонские степи!
Там ещё прожил бы лет с сотню, а тут им погибать! Спасения нет! Сильно уж гудят моторы!
РАЙХСОХМАТДЕТ
Не попал я, товарищи, в немецкое министерство с.-д. Мюллера.
Вы же знаете, что недавно вот образовался у нас, в Германии, новый кабинет министров во главе с с.-д. Мюллером.
Так я туда не попал.
Сначала было подумал выставить свою кандидатуру, — как раз тогда люди нужны были, потому что коалиция никак не клеилась. И костюм себе пошил был подходящий, а потом передумал.
Хоть портной и говорил, примеряя мне пиджачишко:
— Gut! Sehr gut! Прямо хоть в министры!
Но я в министры не пошёл.
Видите ли, дело в том, что последние политические события у нас, в Германии, прошли под лозунгом:
"Да здравствует внук президента фон Гинденбурга"!
Немецкая социал-демократическая партия по этому поводу даже партийный свой устав изменила.
Первым пунктом её программы теперь стоит:
"Укачивание, пеленание и купание Центральным Комитетом партии президентского внука".
С этим пунктом очень охотно согласились и остальные партии (кроме коммунистической), добавив к этому пункту ещё слово:
"Целование".
Куда целовать, в программе не указано.
После дискуссий по этому поводу постановлено было так:
— Целуй в то место — каким они (то есть внук) к тебе повернутся.
Директива эта и была принята к исполнению всеми членами партии.
Коммунисты в министерское правительство, ясно, не вошли. Выходило, значит, что мне надо было идти туда персонально.
Я, подумав, не пошёл.
Не то чтобы я не любил младенцев и вообще детей. Этого сказать нельзя: детей я люблю. И укачивать их мне доводилось. А вот пеленать и купать не умею.
Ну, и пошёл бы я в кабинет каким-нибудь там вице-канцлером, что ли.
Канцлер был бы занят, что ли, а младенец бы "раскричался".
Позвал бы меня президент:
— Выкупай да спеленай! Ну, что бы я делал?
Вот и кризис кабинета. Хорошо с.-д. Мюллеру.
Он, говорят, так умеет забавлять президентского внука, что даже родная мать перед ним пасует.
Как только войдёт в опочивальню, сразу как-то так перед ним подпрыгнет, сделает ему "агушки", протанцует перед ним "сороку-белобоку", что "на припёке сидела, деткам кашку варила", потом пальчиком животик ему пощекочет, оно сразу и успокоится.
Гинденбург не нахвалится новым рейхсканцлером.
Говорит, что буржуазные партии никогда бы такого совершенства в охматдете не достигли, как социал-демократы!
Остальные министры Мюллерова кабинета страшно завидуют успехам своего социал-демократического премьера.
Отбыв кое-как декларацию в рейхстаге, кабинет постановил скопом пойти на краткосрочные курсы Охматдета, чтобы сравняться с с.-д. Мюллером в уходе за высоким внуком.
Министры Гильфердинг и Курциус целый день в Тиргартене в лошадки играют.
Гильфердинг уже так ржёт, как настоящий молодой жеребёнок, а у Курциуса это не выходит: так он бросил учиться ржать и учится задом бить…
Они так роли и распределили: Гильфердинг ржёт, а Курциус задом бьёт.
Держат они всё это в секрете, чтобы потом неожиданным выступлением перед президентским внуком окончательно "забить" Германа Мюллера.
Но, кажется, Штреземан всех перекроет.
Вот придумал номер.
Он сидит на курорте и знаете, что делает?
Развивает грудь!
За мамку хочет быть!
Принимает те пилюли, что дают "роскошный бюст", и массирует грудь.
Молока ещё нет, но лидеры народной партии надеются, что вот-вот закапает.
На последнем заседании народной партии постановлено послать Штреземану два бюстгальтера…
* * *
Видите, как тяжело теперь быть в Германии министром.
Поэтому я и отказался выставить свою кандидатуру.
Прикажут тебе быть мамкой, — и будь!
Оно это ничего, пока младенец малюсенький, пока у него ещё зубки не прорезались, а подрастёт и начни ему грудь давать, а он — гам! — и откусит!
Ну его!
НЕМЕЦКОЕ СЕЛО
Ничего я тут, в Германии, братцы, не допойму: село это возле меня или не село?
Дворов, может, с двадцать над озером.
Хозяева, бесспорно, хлебопашествуют, потому что, вижу, ездят с плугами в поле, возят сено, ездят на велосипедах с косами, с граблями. Девушки куда-то ездят с сапками.
Очевидно, если не настоящее немецкое село, то присёлок какой-то.
Я не знаю, будет ли жизнь в этом присёлке вообще типичной для немецкой крестьянской жизни, поэтому боюсь её обобщать.
А так, если хотите, расскажу, что оно тут делается.
Живут тихо. Ни девичьих песен не слышно, ни парубоцких посвистов.
Ворот, вымазанных дёгтем, не видел, хотя девушки в каждом дворе такие, что уже пора бы ворота помазать.
Пришлите мазницу дёгтя, я им покажу, как у нас на Украине парубкуют.
Есть две пивные, со столиками в садиках. Местных жильцов я в тех пивных не вижу, держат эти пивные хозяева специально для приезжих из Берлина гостей, потому что на озеро, на наше, по воскресеньям и праздникам множество народу съезжается.
Расспрашивал, где самогон тут гонят.
Не гонят.
"Что же вы тогда за село такое?!" — говорю им. Женщины всё время возятся на огородах: полют. Сельсовета нет. Кооператива тоже нет.
Есть одна бакалейная лавочка "Materialwaren", как значится на вывеске.
В лавке можно достать чего хотите, аж до дорогих вин и ликёров.
Лавка чистая, товар свежий, хороший.
Мануфактуры в лавке нет.
Возле лавки, хоть там есть и пиво, и водка, драки ещё не было ни разу.
Мужчины, видно, много работают. Вообще по хозяйству.
Все они с сигарами в зубах и в каких-то таких ботинках, без задников и на деревянной подошве, едет на велосипеде, а ботинок только: — Хляп! Хляп!
А на велосипедах решительно все.
Ну, такая иногда бабушка едет на велосипеде, что не знаешь, как она на него взобралась. А то видишь ещё такое.
Мальчишка лет пяти-шести на мамином велосипеде катит.
Он же, пацанёнок, ещё седла не достаёт, а едет на одних педалях.
Велосипед больше него вдесятеро. Ничего — едет. Аж кряхтит да едет.
* * *
Коров нигде не видишь. Хотя видно, что коровы есть, потому что молоко возят.
Коров не пасут. И коней не пасут.
Кони хорошие, стриженые, вычищенные и вымытые.
Ездят степенно, большей частью шагом, иногда — рысцой и никогда быстро.
Не видел также, чтобы летел какой-нибудь хозяин вскачь, стоя на арбе и стегая коня навильником по бёдрам.
* * *
Пасут овец и коз. Пасут мальчишки. Овцы — такие же овцы, как и у нас, большей частью мериносы. И козы такие, как и у нас. И козёл такой же, как и у нас.
И немцы ещё не придумали козла доить. Козёл и тут не доится.
Мекают овцы и козы по-немецки. У нас так:
— Мммме!
А у них козёл и баран мекают:
— Der ммме!
Овцы и козы:
— Die ммме!
Козлята:
— Das ммме!
Пастушки не матерятся и не просят:
— Дядька! Дайте закурить!
А при встрече всегда говорят:
— Guten Tag!
* * *
Огороды и садики очень хорошие. Чистые, ухоженные.
Нет дождя — каждый вечер поливают и садик, и огород. Для этого есть специальные "пожарные" шланги. Ясно, конечно, что в каждом дворе не колодец, а водопровод.
А то ещё и так бывает.
Небольшой клочок возле огорода — левадки, сенокосы, и вот вижу, что примерно раз в неделю хозяин поливает его чем-то из бочки. Просто коня запрягает в бочку и ездит той левадкой кругами, а из бочки что-то веером таким выливается.
Расспрашиваю.
Оказывается, в бочку он собирает из-под скота мочу, а потом этой мочой поливает леваду. Вот оно как!
* * *
По воскресеньям женщины не выискивают друг у друга вшей, лёжа на завалинке или под грушей.
Не видно также, чтобы какая-нибудь мать гналась по улице с дрючком или веником за мальчишкой или за девчонкой.
Черти тут все в озере спокойно живут, потому что не слышно, чтобы кто-то их тревожил, посылая заодно по стонадцать штук в печёнку, в душу и в голову.
Возле пивных не то что драки, а и мата не слышно.
До того грустно, что просто хоть сам ходи да матерись.
* * *
Насчёт алиментов тоже что-то не слышно. Парни все такие весёлые ходят, что алиментов, видно, не платят.
* * *
Я же знаю, что вы сейчас спросите ехидно:
— А самообложение там есть? Вот ты нам скажи!
Есть! Есть "самообложение".
Потому что неграмотность тут ликвидирована ещё тридцать лет назад.