И тогда у того человека только и работы: — Телеграммы не было? Телеграммы не было? Телеграммы не было?
Ох, это "zahlen".
* * *
Ах, как знаменито Берлин ест деньги. Смотреть приятно.
Особенно с "Ausländer"[28]. Эти бедные "Ausländer" аж желтеют после двух недель пребывания в немецкой столице. Большой город — многого и требует.
Давайте, заодно, приведу интересные цифры о Берлине, которые летом 1928 года опубликовала одна берлинская газета.
Берлин имеет:
Улиц — 6 000.
Железнодорожных мостов — 861.
Берлин за 1927 год съел:
Волов — 773 439 штук.
Телят — 242 743 "
Овец — 489 513 "
Свиней — 1 504 150 штук.
Вот как Берлин "кушает".
Если взять всё это на вес, то выйдет аж 283,2 миллиона килограммов.
На одного человека приходится — 67,9 кило мяса. Птицы же тут нет.
Молока Берлин выпил за 1927 год — 365 миллионов литров.
Автомобилей в Берлине приблизительно 125 тысяч штук. Мотоциклов — 15 389 штук.
За 1927 год пожарную команду вызывали 9 780 раз, то есть по 27 раз в сутки. Вот такой Берлин!
Так вы хотите, чтобы он пожалел вашу валюту? Пожалеет.
Иностранцев было в 1927 году зарегистрировано в Берлине — 1 764 000 человек. И все они "zahlen". Только "zahlen". И вы в том числе.
* * *
Хоть бы скорее домой. А то ведь ещё сколько "zahlen" и сколько раз "was kostet".
РАЗЛОЖЕНИЕ БУРЖУАЗИИ
Нет, товарищи, ничего удивительного в том, что наш брат, попав в большой европейский город, как можно скорее старается увидеть, как разлагается буржуазия.
Кое-кто, наверное, кивает головой, упрекая:
— Ишь, щукин сын! Не побоялся, не ударился сразу по рабочим кварталам, чтобы увидеть, как живёт и как работает западноевропейский рабочий класс, а побежал по танцлокалям да всяким кабаре на голенькую буржуазию смотреть?
Дорогие товарищи! Да поймите же нас, заграничных путешественников: очень уж нам хочется увидеть последние минуты, агонию, последние судороги классового врага.
А вдруг этот враг разложится и погибнет?
И очень жаль будет, что имел возможность видеть его предсмертные стоны и не увидел!
Поэтому в первую очередь туда и идёшь.
Чтобы собственными глазами увидеть, как гибнет буржуазия:
"В чарррльстоне и шампанском!"
Что же касается пролетариата, то ещё будет время наблюдать его жизнь и его труд, потому что пролетариат весь в будущем.
Резен?
То-то же!
За границей очень много буржуазии. Поэтому за границей в городах сила-силенная разных локалей, где эта буржуазия разлагается.
В Берлине, например, на каждом шагу, едва ли не на каждой улице, вы увидите или танцкафе, или танцлокаль, или танцресторацию, где под звуки "джазбанды" и день, и ночь отплясывает буржуазия, переплетаясь между собой и худыми, и пузатыми своими телесами.
На каждой улице вы так же увидите ещё и кабаре, где в небольшом зале, на небольших подмостках показывают вам обнажённых женщин под разными соусами.
Локалей, где показывали бы обнажённых мужчин, не видел.
Хотя, думаю, они тоже должны быть. С чего же, в самом деле, лишать себя "удовольствия" увидеть какого-нибудь Аполлона Бельведерского, пудов так на девять весом, с роскошной шевелюрой на груди, на пузе и на икрах!
В Берлине есть улица, которая называется Jagerstrasse[29].
Так вот, когда вы часов в 9–10 вечера идёте по улице, к вам с обеих сторон подбегают такие прилизанные "молодые человеки", суют вам в руки листовки и настырно приглашают зайти именно к кому-нибудь из них, потому что у них самые лучшие "фрау".
На листовочках этих обязательно нарисована обнажённая женщина в соответствующей позе.
Ну вот, вас уговорили. Идёте. Небольшой зал, заставленный столиками. "Джазбанда".
Небольшой помост для "номеров". Народу немного.
Кабаретные номера чередуются с музыкальными.
Кабаретные номера — обнажённая женщина со всех сторон.
Обнажённая женщина — одна.
Две обнажённые женщины.
Сразу много обнажённых женщин.
Не совсем, конечно, они обнажённые: есть всё-таки места, чем-то таким специальным позакрытые, но 90 % — бесспорно обнажённого.
В зале под стенами на канапах сидят не обнажённые женщины.
Обнажённые женщины на сцене или танцуют, или физкультурят, или поют, или просто себе выпячиваются, то есть показывают вам свою пластику.
Не обнажённые женщины, которые сидят под стенами, в антрактах, когда на сцене нет обнажённых и когда играет музыка, между столиками танцуют какие-то танцы.
Я не знаю, как эти танцы называются: то ли фокстрот, то ли чарльстон, то ли ещё какая-то специальная лихая година, только заключаются все они в том, как сказала одна старенькая бабушка:
— Сорок лет я уже замужем, а до сих пор не знала, что это фокстрот!
Кроме вышеуказанного, в зале полно "раздериротозевотной" скуки.
Ох, какая же скука! Как чёрный туман!
Этим обнажённым "венерам" так хочется, видно, выпячиваться на сцене, как мне сидеть на диете.
С шести часов вечера до трёх утра ведь безостановочно выпячивайся!
С такой же охотой на подёнщине девушки свёклу полют!
И вот выйдут они разные обнажённые фокусы-покусы выделывать, а на лицах у них такой "задор", будто каждая из них час назад самого любимого ребёнка похоронила!
Ноги у них сами привыкли выше носа подниматься, тело само уже, где надо, под музыку выгибается, а лица их и мысли их где-то далеко-далеко от эротики, от пластики и вообще от этого самого кабаре.
Мысли эти, наверное, где-то на квартире, где есть мать, где надо платить за комнату, где надо есть, пить, где надо вообще жить!
Кончился эстрадный номер. Начинает джаз играть что-то танцевальное. Тогда смотрите на оберкельнера. Только внимательно смотрите!
И вы тогда заметите, как он, появившись где-то в углу, пристально вглядывается в тех девушек, что сидят под стенами, и, поймав взгляд какой-нибудь из них, кивает головой в направлении середины зала:
— Танцуй!
Та нехотя поднимается, берёт за руки свою товарку, плетутся они к середине зала и начинают танцевать. А кельнер взглядом ловит вторую пару. Выходят ещё две-три пары и танцуют. Как они танцуют?
Чтоб их счастье так танцевало, как они танцуют. Я смотрел на них и думал:
"Не только, выходит, волы жвачку жуют! Можно, выходит, жевать жвачку и в танцах!"
И именно не танец, а жевание жвачки!
Ползают они по залу, как сонные мухи, переставляют ногами, а глазами бегают по зрителям, — не моргнёт ли кто-нибудь да не подкормит ли хоть стаканом кофе.
Ах, как же весело!
Так весело, так весело, что если бы так дня три посидел в таком локале, приехал бы домой, вышел бы на Казацкую кручу, что над Донцом, и шубовсь в воду.
И сказал бы донецким ракам:
— Ешьте меня, раки чёрные, со всей моей пластикой, со всей моей эротикой, потому что я с буржуазией разлагался, и от этого мне так муторно, дорогие чёрные раки, что впивайтесь в меня и жрите меня, потому что не могу я жить!
Мы сидели в одном из таких кабаре. Было там не один, а два оркестра.
Один — джаз, а другой — балалайки.
Балалаечники — в русских косоворотках.
Не знаю, то ли эмигранты, то ли вообще они "под русских". Играют и балалайки каких-то танцев, потому что и под их игру пары ползают посреди зала.
Кроме того, они ещё и поют.
Оркестранты поют.
Господи! Я был на родинах, на крестинах, был на соборовании, был на похоронах, но чтобы так пели, я нигде не слышал.
Я не говорю о голосе (мотиве), я имею в виду исполнение.
Такое впечатление, будто кто-то цепкий и упорный ухватил каждого музыканта за прямую кишку, намотал все эти кишки себе на руку и медленно-медленно тянет.
Он, цепкий и упорный, тянет, оно тягуче и безнадёжно болит, а оркестранты воют.
Когда тот мучитель дёрнет — тогда все вскрикнут, когда отпустит и тянет дальше, не дёргая, — тогда они воют долго, воют безнадёжно и грустно!
И хочется крикнуть:
— Да, голубчик, да отпусти ты им кишки их! Да не мучай же ты людей! Да дай же им отдохнуть хоть минутку! Пусть замолчат да хоть отдышатся! Пусти-и-и!
Не пускает… "Поют".
Когда прекращаются музыка и пение, тогда сонные мухи расползаются снова по канапам и начинают стрелять по гостям серпантином.
Вы думаете, что это "резвость"?
Нет! Это же хозяйский заработок. Это хозяин посылал своих "мух" продавать тот серпантин гостям.
Ну и покупают… И дают "мухам", а "мухи" стреляют. Стреляют нехотя, скучно, тягуче.
И когда зал переплетается разноцветными узенькими ленточками, ленточки эти так ярко напоминают паутину, а из той паутины выглядывает лицо паука-хозяина, который хищным глазом надзирает за опаутиненными "мухами"-девушками.
Гости?
Немцы, по-моему, скучные гости.
На такие "заведения" мастера были "расейские" проклятой памяти купцы, которые били зеркала, мазали горчицей официантов и делали из пианино аквариум.
А немец — не такой!
Он берёт стакан mineralwasser или кофе и сидит над ним часов шесть, посасывая сигару.
Кровь у него холодноватая, от обнажённого тела она не горячее становится, — вот и штиль в "заведении".
Много среди гостей дедушек.
Облезлые такие дедушки, старенькие дедушки, такие дедушки в морщинах, и губа нижняя дрожит. Ну что же с них?
Ничего же у него, старенького, не может уже задрожать, кроме той нижней губы.
Ну, оно, старенькое, сидит, губами причмокивает, головой покивает. Да и всё! Да и на том!
Иногда возьмёт свою правую бровь в руки, поведёт ею (сама бровь уже не двигается — надо руками), сядет возле него какая-нибудь из "мух".
Села…
Тогда мигом, как коршуны, налетают: одна с шоколадом, другая с серпантином, третья с цветами, четвёртая с сигарами, а гер обер с прейскурантом на вина, на закуски.
Чаще всего этот "налёт" кончается ничем.
Ничего старик не берёт, потому что он же иначе как "по платонической любви" не может.
Скучно…
Говорят, что все эти локали, все эти кабаре рассчитаны на иностранцев. Может, и так?!
Только неужели такие иностранцы малахольные, что их может заинтересовать и удовлетворить такая вот мухоловка с обнажёнными женщинами?!
Я думал, что буржуазия веселее разлагается.
А тут хотелось предложить: если так, мол, разлагаться, лучше немного подождать, найдутся такие, что вас и скорее, и веселее разложат. По крайней мере, не будете так скучать, как теперь скучаете.
Скучно!
НЕ ЖИЗНЬ, А НЕЖДАННАЯ РАДОСТЬ
Товарищи! Лафа! Да жить в Германии и только бога хвалить.
Да не жизнь там, а песнь херувимская.
Там нашему брату — только бы границу перескочить.
Не пропадёшь!
Ходи только тогда в Дейтшлянд[30] да "хвалите имя господне" пой.
Прожить-таки можно, как у Христа за пазухой, дёшево, — даже даром, — и прожить, имея все жизненные блага.
* * *
Насчёт еды.
Да обратите же, пожалуйста, внимание.
Дорога. Идёте вы той дорогой, а вам хочется есть. Валюту свою вы уже потратили, есть вам хочется очень.
И вот вы видите: над дорогой стоит множество бидонов с прекрасным, свежим, белым и сытным молоком, из-под тирольских или из-под голландских коров.
Это, видите, такая вещь.
Хозяйки, подоив коров, "ранним-рано да ранёшенько", выносят на дорогу бидоны с молоком и ставят их рядочком у дороги.
А в определённое время проезжает там грузовой автомобиль, забирает это молоко и везёт в город, где и развозит, куда оно там назначено: то ли в магазины, то ли в кофейни, то ли в молочные.
За теми бидонами на дороге никто не смотрит, так что вам абсолютно никто не мешает подойти, взять самый большой из бидонов, сесть на бугорке и, благословляя природу, выдудлить бидон молока.
Когда вам, уставшему и полному впечатлений от путешествия по Германии, одного бидона мало, вы берёте второй и выдудливаете ещё один бидон.
Тогда отходите в лесок, ложитесь голым животом вверх и поёте какую-нибудь весёленькую песню, пока Морфей не схватит вас в свои объятия.
Это можно делать каждый день.
Вот где никогда вас не будет мучить голод, потому что, как вы знаете, молоко не только утоляет ваш голод, но ещё и вообще полезная вещь для поправки вашего здоровья!
* * *
Вы скажете:
— Что же молоко! Одно молоко может приесться, опротиветь может.