Теперь могу сказать:
— Есть. Да ещё какие есть.
* * *
Дальше что?
Дальше хозяйки возвращаются. Потом школьники возвращаются. Потом служащие возвращаются. Потом рабочие возвращаются. Хозяйки часов в 11. Школьники — в 2. Служащие — в 3 — 4. Рабочие — в 6–7.
Рабочие, как видите, "первые" и утром, и вечером. Утром они первые спереди, вечером — сзади.
* * *
Дальше наступает вечер.
В 6–7 часов валит публика по кино и театрам. А дальше густо идут "погибшие, но милые создания".
И в локалях, и в кафе играет музыка.
Электричество называет места, где развлекаются, прижимаясь друг к другу, особы и того, и другого пола.
Рабочие ложатся спать, потому что им завтра, как и сегодня, надо быть первыми.
Пойдём и мы.
* * *
Если я в этой схеме берлинского дня чего-нибудь такого наврал, то, во всяком случае, немного. А не верите — поезжайте проверьте. 1 Небольшие рестораны с музыкой и танцами.
НУ И НАРОД!
При первой встрече с немцами, при первой с ними беседе, а точнее не беседе, а попытке поговорить, — так и хочется в отчаянии крикнуть:
— Несчастные! По-нашему не понимают!
И так вот стоишь возле него, втолковываешь ему и руками, и ногами, и глазами, и языком, и киваешь, и моргаешь, и поддакиваешь, и прищёлкиваешь, а потом махнёшь рукой:
— Что ты, — мол, — с него возьмёшь? Ну, несчастный народ! Ну как ты ему втолкуешь, если он только по-немецки, да по-французски, да по-английски и понимает!
Ну вот пришли вы в парикмахерскую и говорите:
— Побрейте меня.
Стоит, смотрит.
Вы ему говорите ещё раз:
— Побрейте меня.
А он вам:
— Was?[22]
— Да меня же, меня!
А он:
— Was ist das[23] "меня"?
Тогда уже вы силитесь по-ихнему. Выговорили наконец. Страшный хохот в парикмахерской.
Оказывается, вы попросили, чтобы вам сделали ни больше ни меньше, как обрезание.
И так на каждом шагу: никак не договоришься. Пошёл покупать рубашку.
Допоказывался и дожестикулировался наконец до того, что поняли: мне нужна рубашка. Жестикулирую дальше:
— Не верхняя мне, — жестикулирую, — рубашка нужна, а нижняя. Не такая, — значит, показываю, — а такая.
— Ach so[24]! — говорит.
— Зозо! — говорю. — Зо!
Дали мне рубашку.
Прихожу домой, надеваю, а она, лихая година, аж до пят.
Такая, как ксёндзовская сутана. Испугался я.
— Смирительную, — думаю, — рубашку дали. Может, что заметили, не дай бог.
Зову Иосифа Иосифовича.
— Иосиф Иосифович! Посмотрите, голубчик, что я за манию такую купил.
— Это — ночная рубашка!
— А не смирительная?
— Нет, нет, — говорит, — это ночная: не бойтесь! Ну-ну!
Однажды надо было быстро вернуться в гостиницу. Сажусь в такси.
Не доверяя своему знанию немецкого языка, показываю записанный в блокноте адрес.
— Bitte schön! — говорит шофёр. Поехал.
Еду да еду. Еду да и еду. Всё еду, всё еду, всё еду.
По-моему, давно бы уже пора и дома быть, потому что сказали мне, что не больше 15–20 минут мне до дому ехать, а всё еду да еду.
Смотрю на таксометр, а там уже за три марки перевалило.
Смотрю на названия улиц, — раз промелькнула моя "штрассе" и исчезла. Промелькнула и во второй раз и снова исчезла.
Когда уже таксометр приближался к пяти, смотрю, подъезжаю с другой стороны к своей гостинице.
— Bitte schön! — говорит шофёр.
— Danke sehr, — говорю, вынимая пять марок.
Не понимая по-нашему, — вот и выходит, что там, где надо заплатить самое большее полторы марки, вылетает пять марок.
* * *
Да что там говорить про простой народ. Профессора — и те по-нашему не понимают. Знаменитый профессор, мировая величина, "бог" в своей области, а не умеет по-украински. Я ему говорю:
— Болит у меня это. Болит оно у меня тогда-то и тогда-то. Заболел тогда-то.
Всё одним словом, рассказываю, как "бог велел". Не берёт.
И если бы не знакомый врач, который повёл меня к тому профессору, так ни до чего бы мы и не договорились.
А то по-немецки:
— Раз-два!
И уже договорились, уже профессор понял, в чём дело, уже и лекарства, уже всё… Вот, понимаете, народ!
И хоть бы язык у него был благозвучный, песенный, как наш. Ничего подобного.
В языке множество согласных, потом он страдает длиннющими периодами, с глаголом аж в конце, — и вот же знают его.
А наш второй после итальянского, из одних гласных — да каких гласных, — составлен, и не понимают. Несчастные. А какие эгоисты!
Едешь по улице и всё время только и слышно:
— Ja![25] Ja! Ja!
Говоришь с кем-нибудь. Сказал что-то, а он вам:
— Ja!
По телефону говорят, — только и слышно:
— Ja! Ja! Ja!
Между собой разговаривают:
— Ja! Ja! Ja!
Страшно эгоистичный народ!
* * *
Один раз только и вышло как раз наоборот с языком. Надо было получить в банке деньги. Пошли с Иосифом Иосифовичем вдвоём: он по-немецки может.
Разговаривали там с чиновником, а потом между собой о всяких таких делах, уже по-своему говорили. И вот уже надо было брать деньги. Чиновник и спрашивает чистым русским языком:
— Вам какими деньгами, марками или долларами? Пассаж.
* * *
И не только, надо вам сказать, с людьми бывают недоразумения из-за того, что немцы не хотят выучить украинского языка.
Животные — и те вас не понимают.
Гуси ходят на берегу озера.
Я страшно обрадовался, потому что гуси же такие, как и у нас, — так же гогочут и плавают так же, как и наши, такие же они, как и у нас: есть белые, есть пёстрые, есть глинистые.
Я к ним:
— Гусь! Гусь! Гусь! Никакого внимания.
Я рассердился:
— Гиля, — как крикну, — подохли бы вы ему! А хоть бы что!
Я помню, как когда-то пас гусей, так бывало, вот так как крикнешь да дрючком как замахнёшься, так летят, а не бегут.
А эти себе стоят, перья носами перебирают да потихоньку гогочут.
А придёт немка, что-то такое им скажет, — или убегают, или к ней бегут.
С собаками снова притчина.
Ну, стоит себе Сірко же такой, как и наш.
Зовёшь его:
— Сірко! На! на! на! И не смотрит. Уставился тогда на него:
— Тюди ты, сдох бы ты ему! Стоит.
Да в прошлом году на Коробовом хуторе один дядька как "тюдикнул" на Бровка, так он в воду бросился и Донец переплыл от страха, а этот стоит.
К немцу же, как только он ему тихонько:
— Kommen Sie her![26]
Бежит к нему, прыгает, танцует возле него.
Да что там говорить!
Куры не понимают: "А киша".
Кони не понимают: "Но".
Свиньи — "Аля".
Коровы — "Гей".
Овцы — "Брышки-брышки".
Воробьи и те не по-нашему чирикают.
Несчастные.
И люди несчастные. И животные несчастные. Как они живут — господь их знает…
И ещё одну странную вещь заметил. Я не видел, как немцы рождаются. А вот как женятся — видел.
Женятся они чинно, в карете. Не спешат.
А "хоронятся" — быстро, быстро.
На автомобиле гроб. Катит, аж погукивает.
А за ним автомобилями родственники бегут.
Не задерживают мёртвых в юдоли земной.
— Умер — катись.
Ну и народ!
WAS KOSTET? ZAHLEN?![27]
Из всего богатейшего лексикона немецкого языка чаще всего, упорнее всего и настырнее всего преследуют в Берлине нашего брата две фразы: "Was kostet?" и "Zahlen!"
Куда бы тут вы ни пошли, чего бы и кого бы ни спросили, где бы ни стали, — эти две фразы обязательный финал то ли вашей беседы, то ли вообще вашего шага.
— Was kostet? Zahlen?!
От них, от этих фраз, бежишь, отмахиваешься, закрываешься на кровати подушкой и немецкой периной, но они, как летом на озере мошка, как лютая в пасеке пчела, жужжат возле вас, заглядывая то в глаз, то в ухо, и, наконец, вы не выдерживаете и с отчаянием спрашиваете:
— Was kostet?
Ах, если бы не это "zahlen", если бы не это "was kostet", — как прекрасно жилось бы нашему брату в Берлине.
"Zahlen" — портит в немецкой столице ваше прекрасное настроение.
* * *
Вот магазин разной, например, посуды.
На лихую годину вам та посуда, — вы и сами не знаете.
Но вы, глядя на витрину, решаете:
— Это куплю! И это куплю! И это куплю!
А в этот момент у вас над ухом:
— Zahlen!
Пропало всё ваше желание.
* * *
Вообще, вы знаете, какое у человека настроение, когда он попадает на берлинскую улицу и бегает глазами по витринам? Закупить всё!
Всё скопом закупить, нагрузить в вагоны и везти в Харьков.
Все магазины! Со всем добром!
А особенно с ботинками, с костюмами и с пальто. Ботинки, чтобы все были обязательно на резиновых подошвах! Все!
Пар с тысячу надо! Да где там тысячу: миллион! Квадриллион!
А штаны чтобы и навыпуск, и чтобы под чулки, и чтобы под сапоги.
А пальто чтобы и зимние, чтобы и осенние, чтобы и на дождь, чтобы и на солнце.
А человек бегает, намечает, что купить, аж до того времени, когда над ухом:
— Дззз! Zahlen?
"Zahlen" — тут, "zahlen" — на таможне! Zahlen!
Когда в голову ударило "zahlen", тогда страшно хочется интернационала, чтобы нигде не было границ, а главное, чтобы на тех границах не было таможен.
Тогда даже человек, который проклинает у себя дома, где-нибудь в уголочке, шёпотом Советскую власть, — молится:
"Пошли, господи, всемирную революцию! Чтобы без границ!"
* * *
Ох, какие тут магазины! Ох, какой же тут товар! Да дешёвый, дешёвый! А, да что там говорить!
Да вы знаете, что тут можно за 10–15 карбованцев шикаррррное пальто купить.
Шикарррное пальто за 15 карбованцев.
Да тут такие вещи, как ботинки, даром дают.
Вот видишь на какой-нибудь тут Strasse возле магазина толпу людей.
Подходишь.
"Что же они делают, — думаешь себе, — эти люди?" Оказывается, это даром раздают в магазине ботинки.
А немцы подходят, берут, надевают и тут же снимают. Надевают и снова снимают. И так целыми днями.
А тут подъезжает огромный автомобиль-грузовик, шестиэтажный, забирает надёванные ботинки и везёт на фабрику.
Там, на фабрике, бросают их в огромный котёл, варят, мешая такими огромными копистками, делают из них снова кожу.
Ту кожу особым конвейером переправляют во второй отдел фабрики, где из неё делают новые ботинки.
Подъезжает второй автомобиль, двенадцатиэтажный, забирает те ботинки и везёт их по магазинам.
Там их снова раздают даром, снова немцы сидят, надевают и снимают.
И так день за днём.
Ботинки путные: хромовые и на резиновых подошвах; идёшь, так и не слышно, что ты идёшь.
Надевал их, аж надоело. Так я тогда пошёл да и купил себе за 15 карбованцев средненькие ботинки. Да и хожу.
Вот такой тут товар дешёвый.
* * *
А то есть магазины, где всё, что на вас смотрит или на что вы смотрите, стоит всего одну марку.
Бусы из жемчуга — марка. Женские ботинки — марка. Автомобиль Бенца тысячесильный — марка. 2 кило человеческого мозга в оригинальной упаковке, специально для идиотов, — марка.
Всё за одну марку.
Для нашего брата, который с такими дешёвыми мыслями едет в Берлин, рекомендуется покупать мозг в оригинальной упаковке.
Когда вы услышите от кого-нибудь, что в Берлине всё страшно дёшево, можете смело его спросить:
— А почему вы не купили за марку мозгу? "Дешёвая рыбка — плохая юшка".
А если захотите, чтобы юшка была как следует, тогда всё время вас будет преследовать:
— Недёшево.
А принимая во внимание средний заработок немецкого рабочего и служащего, и совсем недёшево.
— Сколько?
— Я вам не прейскурант.
* * *
"Zahlen", только "zahlen" и ничего без "zahlen".
И когда наш землячок вот так с неделю "поцалькает", "поваcкостает" — тогда ему делается жутко, тогда он каждое утро и каждый вечер пересчитывает свою "валюту" и грустно шарит по всем своим карманам:
"Да, кажется же, ещё где-то было пятьдесят марок".
Кажется.
А потом идёт на телеграф и бьёт отчаянно латиницей: "Vislyte sto priidu widdam".