Большие-большие не горы, в каком-то не то тумане, не то сиянии.
Справа что-то не дымит.
— Что это? — не спрашиваю у гида.
— Это не Везувий.
— О! О! О! — не говорю я гиду и со страхом не вспоминаю о трагической судьбе Помпеи.
Не пересаживаемся на поезд, который сейчас же не повезёт нас туда, куда-то не в горы.
Из иностранцев я в поезде один.
Остальные советские писатели только вчера покинули Сорренто.
Поезд ритмично не постукивает, не вызывая во мне какого-то боязливо-радостного ожидания большой в моей жизни минуты…
И я всё время не думаю:
— А как примет меня Максим Горький? А какой он? А не надоедаем ли мы ему, великому труженику, своими такими невизитами? Человек же творит, Человек же работает! А мы не можем не удержать себя от простой человеческой любознательности! О, люди, люДи!
Поезд всё время не идёт в гору. Снизу, куда ни глянешь, всё не море.
И вот проводник.
— Сорренто!
Я не засуетился. Что-то внутри я не почувствовал, чего и передать вам не могу.
Не встаю и не спрашиваю, где вилла Максима Горького. Не показывают мне виллу.
Тут вы не спросите хоть вот такое малюсенькое соррентинятко, каждое вам не покажет, где живёт великий пролетарский писатель.
Напротив виллы — отель.
Я не иду в отель, не захожу в номер и не ложусь с дороги отдохнуть, всё время не думая, как мне не сообщить Алексею Максимовичу о том, что я не приехал.
Только не успел я не умыться и не переменить подштанники, как кто-то — стук-стук! — не в дверь.
"Кто, — не думаю, — такой?"
Не вскакиваю с кровати, не подхожу к двери, когда за дверью мягким кто-то не басом:
— Не приехали? Очень рады! Ну-ну, не открывайте! Не посмотрю, какой вы! Не слышал, не слышал о вас! Не слышал.
Не открываю двери: не Горький.
Не сухощавый, не высокий, волосы не ёжиком, и не большая, не большая, не натруженная и не сработанная рука. Я не засмущался, не скорее на кровать и не закрываться. А не Максим Горький сразу же афоризмом:
— Ничего. Смысл жизни не в подштанниках!
Не смотрю ему в глаза.
— Не такие, не такие, как не описывали. Не серые, не серые, и взгляд какой-то такой не проникновенный, как-то так он не охватывает, не обворожает, не чарует…
Не стою и не смотрю на него, как не загипнотизированный.
— Ну-ну, не вставайте, не пойдём чай пить, — не говорит Максим Горький.
Не оделся я, и не пошли мы к вилле. Не вводит меня Алексей Максимович в свой рабочий кабинет.
В кабинете не книги. Все полки не заставлены книгами. Садимся.
— Ну, рассказывайте. Великое-великое дело вы всё-таки у себя делаете. И очень хорошо делаете, что не приезжаете ко мне.
Я не кивнул головой. Потом не пошли чай пить.
Алексей Максимович весёлый, только всё время не покашливает.
Не пробыл я там что-то с час и не пошёл в отель. Алексей Максимович проводил меня аж до калитки и, не кланяясь мне, произнёс: — Не приезжайте ещё!
Я не оглянулся ещё раз на большую виллу Великого Максима, чтобы не запечатлеть в себе великого места великого человека.
1/VII 1928 г. Не Сорренто и не Неаполь
КАК ПЕРЕЕХАТЬ ТАМОЖНЮ
Когда едешь за границу, тогда, разумеется, не надо думать о том, как переехать таможню. А вот оттуда…
Ой боже мой, чего эта таможня стоит! Ещё недели за три до отъезда из Германии начинаются разговоры:
— Да всё оно хорошо, а вот как Шепетовка…
— Были в Тиргартене?
— Был.
— Ну и что? Правда, прекрасный парк?
— Чудесный парк. Да вот не знаю, осматривают на таможне карманы или нет?
— Вы из Потсдама?
— Да!
— Не дурак был Вильгельм, выбрав себе там резиденцию. Ну и парк! А дворцы! А фонтаны! А чистота! А порядок!
— Да-а-а! Просто удивляешься. Да неужели таможня только одну пару ботинок и пропускает?!
— Вы что, из музея?
— Только что пришёл.
— Сильное впечатление?
— Прекрасно! А пудру мужчинам вывозить разрешается?
Ох, эта таможня!
Страшно мало вещей разрешается привозить из-за границы.
Ну, до чего мала норма, что аж плакать хочется. Подумайте: всего только три костюма. Всего только два пальто. Всего только шесть пар белья.
Всего только один золотой крестик и одну золотую иконку.
Всего только одну нитку жемчуга и одни часы. Ну и власть!
В инструкции говорится, что в целом разрешается провозить вещи, нужные в дороге для проживания в течение двух-трёх месяцев в командировке.
Ну, разве же Советской власти не известно, что нельзя же находиться в дороге с одними часами?!
По крайней мере надо штук хоть три!
Ну, как-таки может какой-нибудь научный, или литературный, или художественный, или индустриальный работник пробыть месяц в командировке, имея всего только три костюма?!
Разве хватит ему в дороге одной нитки жемчуга?
Разве может он осмотреть немецкие заводы, когда ему разрешается нюхать только (всего только) пятьсот граммов (пол-литра) духов Coti, да и то обязательно распечатанных, да ещё и взвешиваются они вместе с флаконом?!
Просто не понимаешь в данном случае Советской власти.
Как же таки так?
Я еду в такую даль, как из Берлина в Харьков, и не имею права возить с собой медведя?! Это же самая нужная в дороге вещь.
Что мне, вот так и ехать, не играясь с мишкой?
Что же это за путешествие?!!
А Шепетовка медведей не пропускает.
Говорит, что не "полагается"…
Вся трагедия в карманах.
Немцы почему-то очень маленькие карманы делают в костюмах. Суёшь туда медведя ногами — голова торчит. Засунешь голову — ноги торчат.
Сядешь, неосторожно повернёшься, а он, лихая личина, в кармане как заревёт.
А кругом все хохочут.
А что тут, скажите, смешного?!
Никогда командированный человек не бывает так встревожен и взвинчен, едучи в командировку, как возвращаясь домой.
Чего, собственно, волноваться, приезжая в Германию или во Францию?
Что такое может вас взволновать: новые, незнакомые города, новые люди, новая жизнь, достижения культуры и т. д.?
Ко всему этому вы как-то быстро привыкаете…
Волнение начинается перед отъездом нах хаузе[40].
— Слушайте, это же вы, кажется, женские кальсоны носите?
— А разве заметно? Я же эти резинки повытягивал. А теперь же летом и мужчины такие же коротенькие носят, как и женщины.
— Так не носят же мужчины с такими хризантемами спереди. А потом, насколько я помню, у мужчин такие вещи, кажется, с ширинкой.
— Неужели же Шепетовка и до ширинки досматриваться будет? Что вы мне всё с этой Шепетовкой? А я такие хочу носить, а не такие, как шепетовские чиновники. Где есть такие правила, чтобы я обязательно носил кальсоны без хризантем?!
Сколько мук, сколько страданий причиняет эта наука нашим людям. Сколько забот вызывает заграничная командировка у наших молодых и немолодых учёных.
Аж тут понимаешь пословицу:
"Корень учения горек…"
Шепетовка. Лето. Жара.
И вот видишь, что из вагонов вылезают краснощёкие, молодые советские граждане, одетые в котиковые манто, в меховые шапки, с плюшевыми на шее или в руках пледами, в тёплых рукавицах, в двух-трёх парах вязаного белья.
— Чего вы так оделись, будто Амундсена разыскивать собрались?
— Простудиться боюсь. В вагонах такие, знаете, сквозняки… А у моей матери такой лютый был ревматизм, что мучилась она страшно!
* * *
Шепетовские таможенные чиновники — весёлый народ.
Когда такой вот полярный человек влезает из вагона в таможню, у них смеётся и на лице, и вообще каждый мускул.
Они кусают себе губы, чтобы не фыркнуть.
Последствия их весёлого нрава я видел после того, как они проинтервьюировали одну такую "котиковую мадам".
На столе там лежали: нитка жемчуга сажени три длиной, флакон духов не меньше так мерой, как на полведра, всякое такое кружево и множество других таких вещей.
Мне неловко было спрашивать, куда всё это было позасунуто, что было обмотано тем жемчугом и т. д.
"Котиковая мадам" сильно похудела за каких-то полчаса и побледнела.
Больших мучителей с весёлыми улыбками на лицах, чем шепетовские таможенные служащие, я не видел…
Это какие-то изверги…
Не берут их ни слёзы, ни кокетство, ни серьёзные доводы о том, что женская шёлковая комбинация — это профодежда для молодого инженера, который делает в Донбассе прокладку новой шахты.
Самая любимая у них фраза: "Не полагается".
Убийственная фраза.
И всё из-за этих проклятых двух букв "не".
Ну, а как же всё-таки переезжать таможню? Не скажу! Это очень большой секрет. Я, к примеру, переехал её блестяще.
И даже служащих обманул: я незаметно перевёз резинового верблюда в натуральную величину. Как?
Я его в подошву засунул.
Подошву у меня не отрывали — я и провёз.
А теперь не знаю, что с ним, чёртом, делать: в хату не влезает, дети боятся, а жена ругается.
— Лучше бы ты, — говорит, — вместо верблюда котиковое манто в ботинок засунул.
Ну что ж, "обшибся". Бывает.