ПРЕДИСЛОВИЕ
"Заграничные усмешки" эти писались в санатории Наш Eibenhot возле Берлина (июнь — июль 1928 года). Автор этих усмешек большей частью писал их, лёжа в постели и держась за живот. Наблюдал и берлинскую, и заберлинскую жизнь автор в те "свободные" часы своей заграничной жизни, когда переходил от врача к клинике, от кровати к кабинетам разных медицинских манипуляций. И всё время ему тогда болело. Наблюдения, следовательно, поверхностные. "Усмешки" (автор этого не скрывает) местами вышли кисловатые, потому что в рождении их большое участие принимала авторова двенадцатиперстная кишка, за что автор и приносит ей здесь сердечную благодарность.
Без причины и болячка не сядет.
Для поездки за границу, значит, надо иметь причину.
Научные командировки в последнее время кое-где потеряли свой вес.
Приходите вы, например, в какое-нибудь учреждение, которое должно командировать вас за границу, и говорите: — Усовершенствоваться мне бы, знаете, следует. Так у меня пошла наука, что без заграницы, как без рук. Дайте мне командировку за границу, так я, пусть меня бог убьёт, за две недели вам социалистическое строительство закончу. Раз-два — и социализм!
Автор
ПОЕХАЛИ
Ну и, конечно, вытаскиваете справку из того учреждения, где вы работаете, что вам действительно-таки командировка за границу нужна, как вода. Как воздух. Как нагрузка.
Тогда вам то учреждение говорит:
— Да… Действительно-таки мы видим, что командировка вам, бесспорно, нужна. Но имейте, товарищ, в виду, что, как свидетельствуют специалисты, женские чулки советского производства, а также и наши ботинки не хуже заграничных. Принимая во внимание пошлину, они и не дороже. Потом: вы имеете право провезти только два костюма, так что, если учесть стоимость путешествия, пошлину, дороговизну проживания за границей, много не выиграете… А лицензий теперь не дают. Обматывать себя женскими панталонами и кружевами неудобно, потому что попадёте на кинофильм. Провезти валюту через Шепетовскую таможню всё равно не удастся, потому что таможня насквозь видит, кто везёт валюту…
— Ах, так… Ну, тогда я подумаю…
— Подумайте…
* * *
Лучшая и более уважительная причина для заграницы — болезнь. С болезнью выехать легче…
Только не делайте так, как одна знакомая моя дама делала.
Во врачебной комиссии, куда она обратилась за свидетельством, что ей надо лечиться за границей, она упала в "обморок", и когда ей дали понюхать нашатырного спирта, очнулась и застонала:
— Ох! Где это я? А что можно с собой везти из-за границы? У вас, говорили мне, есть такой список. Ох! Ох!
И снова потеряла сознание.
Так не делайте, — засыплетесь.
* * *
Самое надёжное: чтобы поехать за границу, желаю вам приобрести хоррошую язву в желудке. Круглую.
Как её приобрести? Может, когда-нибудь на досуге расскажем. Хоррошая будет язва…
Ну вот, у вас уже в руках заграничный паспорт. Все уже об этом знают.
— Едете?
— Еду.
— Так вы, знаете, мне перо автоматическое.
— Хорошо.
— Едете?
— Еду.
— Так вы, может быть, мне шляпу.
— Хорошо.
— Так вы бы мне галстуков штуки три.
— Хорошо.
— Эх, какие там игрушки для детей. Вот бы моему Юрку велосипедик. Маринке — медведика. Только не маленького, а побольше. Там такие есть мохнатые.
— Едешь?
— Еду.
— Вот хорошо. Ну и повезло. Вот послал же господь язву. Так ты же там и нам что-нибудь такое. Блокнотов там. И ножиков. И карандашей этих автоматических. И носков.
— А жена моя очень просила свитер и фильдекосовых чулок…
— Товарищи! Может, кому рояль шрёдеровский привезти? А может, автомобиль?
Сидя в вагоне, вы смотрите в блокнот и подсчитываете, сколько чего надо вам привезти из-за границы.
Подсчитали: 13 шляп, 45 галстуков, 23 пары ботинок, 110 пар женских чулок, 87 автоматических перьев, 15 дюжин карандашей, 5 велосипедов, 7 медведей…
Темнеет у вас в глазах, и вы, глядя на зелёные ржи, упорно думаете: "Ну хорошо! Обмотаюсь! Позатыкаю кое-что в ботинки! Велосипеды сдам в багаж! А куда я тех медведей позасовываю?"
Дорогая Шепетовская таможня! Когда я вылезу из вагона вдесятеро толще, чем ехал за границу, думай, пожалуйста, что это я так поправился в немецком санатории. Когда у меня из ушей будет торчать по медведю, а из носа по шляпе, думай, что это мне врачи прописали все дырки на дорогу позатыкать.
Ну что же мне делать?! Я же за границу еду!
Едем.
— Так вы же, товарищ, смотрите. Raucher — это для курящих, а Nichtraucher — это для некурящих.
— А какой "второй класс"?
— Zweite Klasse! Так и говорите на вокзале!
— Кому говорить?
— Да там, кто вас спросит, тому и говорите.
— Ага. Их габе цвайтер кляссе. Их габе цвайтер. Их габе цвайтер…[11]
— А на вокзале смотрите, где написано "Ausgang", туда и выходите. "Аусганг" — значит "выход".
— Ага… Как выход?
— Аусганг.
— Ага. Аусганг… аусганг, аусганг… Ну и трудное слово…
— А приедете, смотрите: будет написано: Bahnhof Fridrichstrafie, там и вставайте: "Бангоф" — вокзал, "штрассе" — улица. Там и вставайте.
— Ага… Значит, так: "их хабе цвайтер кляссе". "Аусганг" — вокзал. "Бангоф" — выход. Ага.
— Да нет. Наоборот.
— Как наоборот? "их хабе цвайтер кляссе" — вокзал?
— Да нет.
— Ага. "Бангоф" — вокзал.
— Цванцих. Драйцих. Фирцих[12]. А там же как, после того "аусганга"?
— А там спросите.
Спросите. Ну хорошо, спрошу. Как уж мы там спрашивать будем, а спрашивать надо.
Едем… Едем… Едем… Шепетовка…
А вы знаете, подъезжая к Шепетовке, как-то тебе делается "каламутно". Не то чтобы тебе там придётся через таможню проходить… Таможня — она себе таможня… Что таможня с нашего брата, когда он за границу едет, может "стребовать"? Ничего.
Едут же в командировку так, что ни лялечки на нём, ни ниже лялечки. Один из путешественников очень жалел.
— Вот, — говорит, — плохо, что нельзя за границу голым ехать. Всё-таки оттуда больше бы взял.
Я ему:
— А вы бы, говорю, сажей вымазались да два-три бюстгальтера плохоньких нацепили бы и ехали. А если бы кто спросил, сказали бы: "Униформа у нас такая".
Не в таможне дело.
Подъезжая к Шепетовке, хочется назад удрать. Вот так тебя и подмывает слезть и махнуть снова на Киев. Потому что перескочишь Шепетовку, и никого же у тебя не будет… Никогонёшеньки… И что самое дорогое останется — это красный паспорт… И хватаешься ты за него всё время.
Не дай бог — выскочит. Пропал.
А когда уже из Шепетовки на Здолбунов едешь, тогда тихо-тихо в вагоне.
Чего оно так тихо? Так, будто похоронил кого, что ли. Встаёт пограничная стража. И так тебе жалко той стражи, как родного отца. Нейтральная зона…
"Mohyljany". Белые орлы всюду. И пусто, пусто на станции… Станция Могиляны.
— Прошу пана! Паспорта!
Озираешься… Кто же тут, думаешь себе, пан? Смотрит на тебя человек. На голове каска чёрная, на каске орёл белый, и говорит тебе "пан".
Выходит, что, значит, я пан. Как быстро! Каких-нибудь десять километров — и я уже "пан"!
Польша.
ПРИЕХАЛИ
Польша, значит… едем… едем… едем…
По обе стороны железной дороги узенькие-узенькие полосочки поля. На полосочках тех рожь растёт, ячмень, картошечка… Узенько-узенько так растёт…
А иногда среди полосочек тех, узеньких, сплошные такие, большие-большие поля раскинулись. Как море поля среди меленьких ручейков.
Что это значит?
Не знаю, — я во внутренние дела чужого государства не вмешиваюсь и вмешиваться не буду.
Польша — государство. Она — за Могилянами.
Польша — хорошее государство: мне ещё раз её надо переезжать.
Как едешь, так и справа Польша, и слева — Польша, и так прямо — Польша. Везде Польша.
Как проехал Могиляны, так уже всюду население чисто уже польское.
Дальше — Здолбунов, Ровно, Ковель.
Польша.
На Здолбунове пересаживаться на варшавский поезд.
Деньги уже там не карбованцы, а злотые.
А когда садишься в спальный вагон, то вам говорят:
— Вы же проводнику "на чай" дайте, потому что он платы не получает. И горничной, что вам постель постлала, дайте, потому что она платы не получает.
— Ладно.
Говорят, что будто в Польше много тюрем, где сидит много крестьян тех, что на Волыни, на Холмщине, на Подляшье, — польских крестьян, — так этого не заметно. Ночь. Темно уже. И так до самой Варшавы — ночь.
В Варшаву поезд приходит утром. Там пересадка на берлинский.
В том уже поезде есть вагоны аж до Берлина.
В Варшаве на вокзале народу немало. Офицеры.
Я уже привык, что я "пан". И все паны…
За Варшавой, аж до Германии, так же Польша.
Поля. На полях полольщицы. Полют, ползая на коленях. И возле каждой небольшой кучки полольщиц мужичина с трубкой в зубах.
Он либо сидит на меже, либо стоит над девушками, ручки в карманы позакладывав. А девушки — на коленях.
Я стал у окна и:
"Товарищи девушки. Доколе же вы будете ползать на коленях… Да пора уже разогнуть свою спину и показать всем эксплуататорам, что вы свободны, вы равны…"
Сам себе подумал и сел…
Коровы всюду пасутся. Коровы чёрно-пёстрые. Голландские… А дальше королева нидерландская. Это аж — за Германией.
Польша — республика, у неё есть президент. Не верите? Ей-богу, есть. Что его не слышно? А чего ему кричать…
Едем…
Все ко мне:
— Прошу пана! Прошу пана! Я не выдержал, встал да:
"Товарищи! Паны все в Чёрном море. Да доколе же вы друг друга, и меня, грешного, панами величать будете? Да когда же вы панское ярмо сбросите?" — сам себе подумал и сел.
Поля… Поля… Поля…
Едем.
В купе со мной молодой мужичина сидит и всё на меня смотрит, а потом говорит:
— Шпрехен зи дойч?[13]
А я ему:
— Нет!
— Франсе?[14]
А я ему:
— Нет!
— Инглиш?[15]
А я ему:
— Нет.
Молчит он. Тогда я начал.
— А вы, говорю, по-украински, чтобы на первую категорию, можете?
— Них, — говорит, — ферштейн[16].
— То-то же.
А он покраснел-покраснел. А я ему.
— Что вы мне, говорю, дойч, франсе, инглиш… Испугали, думаете. Да я из такой страны, что своего родного языка не знает, а вы мне: "инглиш".
Смотрю, перепугался.
— Не бойтесь, говорю, я не сердитый.
* * *
Едем.
Поезд летит. Останавливается только на больших станциях, а меньшие пролетает мимо: ни вглядеться тебе, ни заметить, что за станция, что за местность. Летит.
* * *
Ст. Торунь.
Стоп. Тут быстренько отцепляются наши вагоны и прицепляются к поезду, что идёт прямиком до Берлина. Раз-два — и летим к немецкой границе. Не успел опомниться, как в поезде уже к вам:
— Майн гер! Битте шён, пас.
О! То был "паном", теперь уже — "гер".
Просто тебе трансформация…
Граница немецкая. Ст. Шнайдемюле.
Какая чистота. Такая чистота, что запачкать чем-нибудь хочется. Ну, ясно — не привык же, чтобы на станции было так чисто…
Проходят чиновники с таможни. Ничего не смотрят, только спрашивают:
— Kaviar?[17]
— Нету, говорю. — А что оно за кавьяр такой, не знаю.