А в клубе Блакитного не раз ел.
На кавьяр тут большой спрос. Вот бы захватить пудов хоть с десяток.
Так и знайте: кто поедет за границу, везите кавьяр пудами: Шепетовская таможня заработает.
* * *
Поехали дальше… Поля… Леса… Луга…
И поля чистые… И леса чистые… И луга чистые…
Рожь ровная-ровная, — будто её путёвый цирюльник под "ёжика" постриг.
Лес. А что вы думаете: думаете, немцы у себя своё дерево позаводили? Ничего подобного: наша-таки сосна растёт, наш клёнок, наш бересток. Только название другое, а деревья наши. Не выдумали своего.
На лугах коровы пасутся. И большей частью — голландские.
— Ну, думаю, если есть коровы, — должны быть на дорогах и коровьи кизяки.
Нет. Представьте себе — нет кизяков.
Я же помню, что на Коробовом хуторе (дачная местность возле Харькова) мы когда-то с проф. Авериным спорили насчёт тамошней почвы.
— Ну из чего, — спрашивал я его, — эта почва состоит? Он ответил твёрдо и решительно:
— Из коровьих кизяков. Разве не видишь? Да не только почва. И я, — говорит, — в кизяках, и ты в кизяках, и дети все в кизяках, и голова в кизяках, и борщ с кизяками.
А тут коров сила, а кизяков не видно. Дело очень простое: коровы тут воспитанные: вот она пасётся-пасётся, а потом к пастуху:
— Битте шён! Их мёхте ин туалетен геген![18]
Это по-нашему:
— Разрешите выйти. И идёт.
Наши же треклятые коровы, где бы они ни паслись, обязательно вытулетятся тогда, когда к крыльцу подойдут. Или когда её доят.
* * *
Едем.
Ржи ровные-ровные на полях. И пшеницы… И чистые-чистые… Просто вытоптать хочется — такие они ровные и стройные. А между полями дороги. Да хоть бы тебе где-нибудь хоть одна выбоина.
Везде шоссе, и везде ровное шоссе…
И вдоль железной дороги шоссе… А вдоль шоссе беленькой ленточкой тропинка стелется: это дорожки для велосипедистов.
Много-много на велосипедах ездят. И старые, и малые… И бабушки, и девушки.
Вот — видишь — гурт девушек свёклу полет. А на меже велосипеды лежат.
Вот штук пять женщин велосипедами гонят вдоль колеи. Видно, селянки…
Странно…
И странно не то, что они едут на велосипедах, а то, что никто им вслед не тюкает.
Смотрел я на эту картину и думал: что если бы мою мать кто-то посадил на велосипед — пусть бы она селом промелькнула.
Боже мой.
Сразу бы:
— Тю! Тю-у-у! Арарарара! Фффююю!
Да я бы, наверное, и сам тюкал.
А тут ни тюканья, ни свиста.
* * *
Ах, эти немецкие шляхи! Ах, эти немецкие дороги! Пара лошадей, а за ними две огромные арбы с сеном, одна к другой привязанные.
И идут себе небольшие лошадёнки, весело головками помахивают.
А у нас:
— Сколько взяли?
— Да полторы копны! Да и то кто его знает, как оно там, в той луже, выскочу или нет.
— А когда же вы ту лужу засыплете?
— Да пусть её черти засыпают! Что я её буду засыпать, когда у меня, может, всего-то воза на три того сена.
Ах, те шляхи! Ах, те дороги!
* * *
Те шляхи и те дороги в Германии обсажены яблонями, грушами, сливами. И никто их не сторожит. Вот, кради!
Я не знаю, кто за тех немцев работу делает, когда вся эта садовина поспевает.
Когда же ты будешь работать, если тут тебе одно: ходи да кради. Одно ходи да кради.
Кради и не оглядывайся, потому что никто её не сторожит, никто не всадит тебе заряд соли в твою индивидуальность.
* * *
Немецкие сёла… Каменные дома. Электричество. Мостовая. Видны во дворах автомобили…
Дома какие-то такие острокрышые, двухэтажные. Не видно по дворам возов без колёс, не видно возле крыльца навоза. В загонах для скота коровы не стоят по брюхо в кизяках…
Пара косарей (косы за плечами) на велосипедах проехала…
Вон идёт отара овец.
"Неужели это, — думаю себе, — овцы? А почему же над ними нет облака пыли?"
И не чихают от той пыли ни овцы, ни пастухи, ни путники.
Едем…
Поля… Сёла… Леса… И так аж до Берлина.
* * *
Берлин…
Один "бангоф", второй, третий… Наконец наш — "Фридрихштрассе".
— О боже мой! Где же тот, как его, — "аусганг?" Вот он! Ну, господи благослови!
— Майн гер! Майн гер!
— Да "гер" это я знаю, а вот как нам до отеля добраться?
— Битте шён…
Гостиница…
— Как же тут с хозяином или со швейцаром?.. …Их. Них. Их. Нихт шпрехен дойч.[19]
А хозяин:
— Что значить? Говорите по-руськи. Откуда?
— Из Харькова.
— Давно били в Одессе?
Чуть не кинулся целовать.
Приехали.
КЛОЧКИ БЕРЛИНСКОЙ УЛИЦЫ
Берлин.
Хорошо бы, если бы можно было про Берлин так шрайб-шрайб — и уже вам про весь Берлин нашрайбал. Нашрайбаешь, как же, когда одного населения, говорят, тут четыре с половиной миллиона. Я попробую так скользнуть по Берлину. Сверху.
И то только краешком, клочками.
Берлин нашему брату тяжело, очень тяжело наблюдать.
Ты так встал, сосредоточился, сделал наблюдательно-умное лицо, а тебя сразу что-то и перепугало.
Загудело или под тобой, или над тобой, рявкнуло или перед тобой, или за тобой.
Ну и сразу дёрнешься или назад, или вперёд, или присядешь, или подпрыгнешь.
Ты бежишь от заднего врага, а уже перед тобой что-то или звонит, или грохочет, или ревёт.
Ты присядешь, а оно под тобой только гур-гур!
И такая тебе всюду забота, что никак себя не сосредоточишь, а особенно когда улицу надо переходить.
Нацеливаешься уже, нацеливаешься, а потом будто тебя кто кнутом опоясал — мчишься, как на скачках.
Туземцы на тебя смотрят: человек, думают, или взбесился, или дома у него пожар.
А как же тебе не мчаться, когда оно всюду что-то едет. Сверху у тебя надземная железная дорога, снизу — подземная, а по улице автомобили, мотоциклы, велосипеды, трамваи, лошади что-то везут, собаки что-то тянут.
И у каждого или свисток, или гудок, или звонок, или кнут щёлкает, или собака лает.
И каждый же, — ты так думаешь, — обязательно тебя переедет.
Тяжело нашему брату наблюдать берлинскую жизнь.
* * *
Что же вам бросается в Берлине в глаза?
Прежде всего надо констатировать, что для Берлина пары глаз мало. Не хватает их, потому что очень уж сильно много всего бросается на них. Бросается и мелькает.
Улицы… Улицы вообще, как улицы, со всем своим гамузом, и в частности мостовая… "Мостовые". Они чёрные и чёрно-синие. И блестят. Они так блестят, как блестит лёд на катке. Они все асфальтовые. Они какие-то мягко-блестящие. Они так блестят, что хочется разбежаться и проскользнуться… И кажется вам, что если бы вы проскользнулись на какой-нибудь там Фридрихштрассе, то летели бы аж до Виттенбергплац.
Автомобили и автобусы, мотоциклы и велосипеды катятся там бесшумно.
И даже огромные кони-першероны, что возят по Берлину пиво в бочках на огромных "арбах" с толстенными железными шинами на колёсах, не производят, — ни кони, ни арбы, — никакого гама… Цокают только подковы у коней.
Если бы такая чертовщина проехалась возле редакции, то наверняка мы все решили бы, что за Люботином землетрясение на 10 1/2 баллов, и хватались бы за косяки.
Эти "мостовые" как-то завораживают вас и глаза ваши в себя втягивают. Так вот стоишь и смотришь на них, а они в себе, словно в зеркале, отражают вас, отражают авто, мото, коней, собак, людей…
Чудесные "мостовые"… В засуху они влажные, а в дождь сухие.
* * *
А посреди улицы — на перекрёстке, — шуцман. Обязательно шуцман.
Он — весь синий и в синеве своей величавый. А голова его поблёскивает чёрной каской с белым орлом спереди.
31.5
Он — полный контраст берлинской улице. Улица — суетливая. Он — спокойный. Улица — шумная. Он — тихий. Улица — пёстрая, он только синий. Улица — нервно-подвижная, его движения — пластично-медленные и уверенные.
Когда он останавливает движение с одной стороны и даёт направление движению с другой — такие движения руками делает, наверное, только римский папа, благословляя народ, когда народ тот целует папскую туфлю.
И движение его — закон для машин, для коней, для собак и для людей…
* * *
Странная берлинская улица… Магазины… Вывески… Движение… Разговоры… И хоть бы тебе одна украинская вывеска. И хоть бы тебе одно где-нибудь украинское слово. Да нигде ровным счётом ничего.
Малое дитя, и то уже по-немецки! А боже ты мой! Украинизация в Берлине не проводится никакая. Как-то на углу одной из улиц вижу шуцмана с красной повязкой на рукаве, а на той повязке белыми буквами написано: "Говорит по-русски". "Parle Francais!"[20] и т. д.
Что-то аж семь или восемь таких надписей. И по-итальянски он говорит, и по-английски, и по-польски, и по-чешски. Подхожу и спрашиваю:
— А по-украински можете?
— "Палакать"?
— Хоть бы, говорю, и "палакать".
— Понимаю "палакать".
— Ну, хорошо, говорю, что хоть "понимаете".
Вот только одного и довелось увидеть за это время. Посмотрю, как будет дальше…
Придётся, очевидно, запротестовать, что так вяло тут с украинизацией.
И вообще куда смотрит комиссия по украинизации.
* * *
Надписи.
Одни надписи насмерть меня перепугали.
На улицах, особенно на перекрёстках, на площадях, в скверах вижу огромные надписи: "Abort" (Аборт)[21]. "Herren". "Damen".
"Для мужчин", значит, и "для женщин". Совсем растерялся. На улицах, думаю себе, аборты делают. Вот, думаю, техника! До чего дошли! И не только женщинам, а и мужчинам. Я бежать… Посмотрят, думаю, в какое-нибудь стекло на тебя, решат, что и тебе аборт сделать надо.
— Ложись, — скажут.
— Ну, уж, думаю, лучше убегу.
Если уже тут и на мужчин такая беда нападает, поеду домой и там уж лучше рожать буду… Всё-таки на детку что-нибудь да и деньжат на пелёнки капнет, — "капля молока" есть…
А тут где я её искать буду?
Ну и техника!
* * *
Улица… Люди… Мужчины и женщины…
Ну, немного чище одеты, чем у нас. Добротнее одежда, крепче ботиночки.
Но особого шика, я бы сказал, — нет.
Ещё в кафе, на главных улицах, там народ шикарнее. Женщины особенно… Но их взгляды, их движения, тех самых женщин, показывают, что народ они с мыслями "не очень тяжёлыми", и смотрят на нашего брата такими глазами, что нет для них разницы нации, социального положения и партийной принадлежности.
Роль в тех взглядах играет только марка. Можно и долларами.
* * *
Кафе, кафе, кафе.
Сколько же их тут, этих кафе.
На каждом шагу, на каждой улице, на каждом углу… И полные…
Говорят, что немец две трети своей жизни проводит в кафе.
Возможно. Потому что действительно-таки сила народу по кафе… И утром, и днём, и вечером…
Пьют кофе, пьют какие-то розовые напитки через трубочки, едят мороженое…
А как много по тем кафе женщин не особенно тяжёлого поведения!
Мне говорили, что в Берлине таких женщин зарегистрировано что-то около 50 тысяч.
Я, конечно, их сам не считал, но из того, что видел, — не меньше, пожалуй.
И работящие страшно. Вы можете видеть их в кафе и на углах улиц, и рано утром, и в обед, и в полдень, и вечером.
То ли они целыми днями работают, то ли "посменно"?
Во всяком случае труд их не прекращается ни днём, ни вечером, ни ночью.
Спрос, очевидно, не меньше предложения.
* * *
Авто… Такси так называемые.
Сколько их тут.