Нет канцелярии! Да как же это так?
Я искал-искал, как приехал, канцелярии с надписью "Без доклада не входить" и не нашёл.
Хотел уже возвращаться, потому что что же это, думаю себе, за санаторий такой, если у него нет канцелярии.
И заведующего канцелярией нет, и делопроизводителя нет, и казначея нет, и машинистка на машинке не стучит!
Граждане! Душу мою помилуйте, завхоза нет!
Ей-богу, нет завхоза! Огромное санаторное хозяйство, немаленький же инвентарь (да ещё какой инвентарь!), и никто им не заведует…
Ни завхоза, ни помзавхоза, ни канцелярии у завхоза!
Ничего нет!
А санаторий есть!
И говорят, что по постановке дела это один из лучших санаториев возле Берлина, потому что его рекомендуют лучшие берлинские профессора.
Каптенармуса, или как его, и того нет!
Завкухней нет!
Жена директора санатория еду для больных готовит!.. Факт!
Невероятно!
* * *
Я как-то присоседился к сестре милосердия. Сестра милосердия не немка, а шведка, я тоже не немец, — выходит, значит, что мы земляки, — я её и спрашиваю:
— А где же ваш, спрашиваю, местком?
— Was ist das местком?
— Местком — это такое, вроде, — ну, как вам объяснить, — такое, без чего никак нельзя. Вот и у нас, в редакции, есть местком… И вообще…
Не понимает…
Тогда я думаю: дай я её о высшей инстанции спрошу.
— КРК, говорю, у вас есть?
— Nicht verstehen КРК!
"Ах ты, думаю, боже мой, неужели и КРК нет?"
— Ну, а как же конфликты с администрацией и вообще профдвижение там, заседания и т. д.
Она слушала-слушала, потом встала и принесла мне стакан молока.
— Diese? Bitte schön![32]
— Ну, несчастный человек!
Я ей про КРК, а она мне молоко несёт. Покачал я грустно головой:
"Сколько же, — сам себе подумал, — с вами тут надо профсоюзной проработки".
* * *
Вижу, что и сестра, и горничная, и служанка работают больше чем по 8 часов. Спрашиваю:
— Ну, а нагрузка? Или там сверхурочные как у вас? Не понимают.
Нет у них этого.
Вообще с профработой слабовато тут. Ничего! Когда-нибудь и тут будет.
* * *
Подошёл я тогда с другой стороны к санаторной жизни. Больных начал агитировать.
— Товарищи! Вот уже две недели, как с вами тут лечусь, а мы ещё ни разу своего врача не били.
Удивились.
— Чего вы удивляетесь? Это же санаторий?
— Санаторий!
— Что же это за санаторий такой, что врач до сих пор не битый? И не "мотивированный"?
— За что?
— Как за что. А вот вижу, вам, например, дают землянику, дают курицу, дают вон разные пироги с ягодами, а я уже пятый день на одном молоке сижу. Что, я не одинаково с вами плачу?
— ??
— Так-так. Вас вон и в ванны водят, и души разные вам делают, и электричеством вас лечат, а меня положили и ничего мне не делают.
Придёт да спросит:
— Gut?[33]
И пошёл дальше.
Что это за отношение?
Что вы вот в моноклях ходите да через час галстуки меняете, так к вам так, а если у меня один костюм, так мне молоко да лежать? Что это такое?
Месткома нет, КРК нет, ящика для жалоб нигде не вижу, что же делать?
Пожимают плечами.
— Да вы, говорю, плечами не пожимайте, а давайте сегодня вечером, вон там под берестками, как он с купания будет идти, я на него одеяло накину и начну… А вы помогите, потому что сам я, наверное, не осилю. Да отмолотим так, что аж кряхтеть будет, — тогда будет знать, как лечить…
Ничего из моей агитации не вышло: не согласились. И пусть! Сами потом жалеть будут, как их на молоко посадят.
* * *
Как-то вечером, после десяти, когда уже больные ложатся спать, я через окно потихоньку лезу в сад. Слышу смех.
— Куда это вы, гер?
— Как куда? В сад!
— Так чего же через окно, разве дверей нет?
— Так уже же, говорю, десятый час!
— Так что же?
— Как так что же? У нас по санаториям после десяти в окно лезем, чтобы врач не увидел! А потом, возвращаясь, к сестре, если она увидит: "Сестричка, не говорите же врачу! Я вам уже… того!"
— Ходите лучше через двери! Если вы сами не хотите понять, что для вас полезно, а что вредно, — никакими цепями вас в комнате не удержишь!
И из санатория не выгнали! Вот чудаки!
* * *
Вообще какой-то такой санаторий не такой, как у нас! Всё тебе разрешают, никто на тебя не кричит. Хочешь лечиться — лечись! Хочешь дурака валять — валяй.
"ШЕФ"
Собственно, это будет "песня" не о нашем шефе, а о шефской работе.
Но саму работу без шефа, так же как и шефа без работы, нельзя себе представить, поэтому, наверное, трудно будет отличить, где наш шеф, а где его работа.
Шеф наш зовётся — доктор медицины, Grabley (Грабляй, доктор).
Он хозяин нашего санатория, он нас лечит, кроме того, он ещё и шеф-арцт (главный врач) всего Заарова-курорта.
Его считают опытным, толковым врачом, с большой практикой и с большим врачебным умением.
Говорят, что он раньше был главным врачом где-то в клинике, но он не любит большого города, любит землю, любит хозяйство: поэтому купил себе здесь имение, устроил санаторий и теперь врачует и хозяйствует.
* * *
Первая встреча с шефом.
Подъехал автобусом к санаторию, жду в вестибюле. Вдруг как-то так порывисто и энергично подходит человек в белом коротеньком халате. Крепко жмёт руку:
— Dr Grabley!
Сначала показался очень молодым.
Потом присмотрелся: большой лоб, черепаховые очки, широкая лысина, молодое лицо и седые за лысиной волосы.
Движения быстрые, уверенные.
Коротенький разговор. Потом:
— Bitte schön!
Берёт мой чемодан, несёт к автомобилю, сажает меня в машину, сам за шофёра — стремглав к вилле:
— Bitte schön!
Возле виллы выскакивает из авто, за чемодан — и в виллу на второй этаж.
Привёл в комнату, поправил постель, окинул взглядом всё вокруг:
— Ложитесь.
И уже, слышу, загудела машина назад…
Шефу нашему пятьдесят лет, или, как говорят у нас:
— Fünfzig Jahre!
Но это абсолютно ничего не значит, ей-богу, он будет таким же, когда ему будет и сто лет, или, как у нас говорят:
— Он, наверное, двужильный. Он встаёт, когда ещё все спят. Он всё делает сам.
И он всё умеет делать сам.
И эта работа у него, как игрушка, как забава.
* * *
До 10 часов утра он уже искупался в озере (ни холод, ни дождь тут никакой роли не играют), обошёл больных в санатории, позавтракал, обошёл хозяйство, посмотрел, как завтракают больные.
В 10 часов он уже в машине за шофёра. Точно.
И уже ревёт его "бенц" — созывает больных, которых он везёт в MoorBad — купать, электризовать и т. д.
Кроме того, он же директор.
Там он принимает больных, там он лечит больных.
Он везёт.
Но как он везёт?!
Когда сидишь рядом с ним, впереди, — глаза закрываешь. У него кепка набекрень (я никогда не видел его в шляпе), козырёк — набок.
Он правит машиной одной левой рукой. Сигналов никаких. Он пролетает мимо возов, как ветер…
Своим "бенцом" он врезается в промежутки между возами на дороге, так что думаешь, что полетят к чёрту и возы, и "бенц", а сам полетишь пулей над всеми дубами, над высокими соснами.
А он левой рукой руль крутанёт, машину выправит, посмотрит на нас и улыбнётся.
На крутых виражах цепляешься за него, за дверцы, за соседа, потому что, ей-богу, кажется, что собственной персоной перебьёшь ствол придорожного берестка.
* * *
Я спросил как-то у сестры, сколько времени надо ехать автомобилем до Берлина.
2 1/2–3 часа, — говорит она. А Dr Grabley едет час, самое большее час с четвертью.
* * *
В час дня он мчит назад. Обед.
Посмотрел, как едят больные, пообедал сам, обошёл хозяйство и в три уже снова летит "бенцом" в Bad (это километров 3–5 от санатория) на вечерний приём больных.
В четыре мчит назад.
Вы думаете, что он днём отдыхает? Никогда в мире. Всегда у него работа.
Вот вы видите его в какой-то "морской" фуражке. Летит куда-то автомобилем.
Прилетел назад, тащит на плечах к озеру пудов с три бензина.
Готовит моторную лодку. Уже он моряк.
Уже летает мотором по озеру, а потом подался куда-то на остров и тянет мотором баржу с сеном.
И командует, как каштан.
Привёз сено, полетел мотором на тот берег — навестить больного. Прилетает.
Моет лодку, вытирает её, заводит в док.
Пот градом катится с него.
Смотрит на вас, улыбается и говорит:
— Как много надо делать, чтобы на кусок хлеба заработать.
* * *
Побежал.
Через пятнадцать-двадцать минут уже на нём сапожки со шпорами, какая-то жокейская куртка. Уже он верхом на коне гарцует.
За ним едет тоже верхом докторша, а за ними целая стая собачат: английский дог, волк, пудель и две таксы. Через час едут уже назад.
Спрыгнул с коня, оббежал конюшни, коровник, и уже бегает с садовником по саду и по огороду, что-то там смотрит, что-то подкапывает, выкапывает, распоряжается.
Не успели вы сесть ужинать, уже его лысина в дверях:
— Mahlzeit[34].
Уже он тут.
Однажды все видели, что он направился в огород. Один из больных, шутя, громко сказал:
— Гер доктор.
А он на дверях:
— Was? Bitte!
Он всюду. И всегда.
* * *
Сидим как-то над озером.
Бежит. В купальном костюме, шапка набекрень. За ним зять — немецкий актёр и дочь. Он с граблями и вилами. В чём дело?
Чистит озеро от водорослей. Часа два лазил в озере, косил, вытаскивал. Вычистил. Выкупался, а через десять минут помчался верхом в лес.
* * *
Нашему шефу 50 лет.
Он доктор прекрасного санатория.
Он — директор первоклассной водолечебницы.
Он — шеф-врач большого курортного города.
Он — доктор медицины.
* * *
Я не знаю, большой ли он капиталист или совсем не капиталист.
Я знаю только, что его не может испугать никакой труд. Он сам ведь догоняет этот труд, он у него дрожит и падает побеждённый. И ему пятьдесят лет.
БЕРЛИНСКИЕ КОНИ
Коней в Берлине ещё немало, но они так со всех сторон стиснуты подземкой, надземкой, автобусами, трамваями, автомобилями, что не "воскресать" им уже!
Скоро-скоро в Берлинском зоологическом саду проводник, показывая на гнедого в яблоках коня, будет говорить экскурсиям:
— Конь! Латинское название "equus"! Когда-то очень распространённое в Берлине животное, а теперь вот остался один экземпляр, да и тот с козинцами…
Живут кони в Берлине больше всего на пиве.
То ли это такая традиция, то ли, может, пиво надо возить не быстро, чтобы оно не плескалось, только факт: пиво почему-то развозят конями.
Большие-большие куцехвостые equus'ы волокут большие арбы с пивом.
Кони раскормлены до невероятного: очевидно, они пиво пьют.
А бесхвостые. И не то чтобы у них хвосты поотрезаны, нет, видно, что так они и плодятся без хвоста…
"Усыхает" берлинский конь, начиная с хвоста, и нечем ему, несчастному, перед смертью и мух отгонять.
А что у нас, в Берлине, вызывает грусть — так это извозчики.
Есть и они ещё, но их немного: машина уничтожает их.
Извозчики — старые-престарые, как и их кони.
Они ещё имеют своих пассажиров.
И пассажиры такие же годами, как и кони, как и извозчики.
Это те пассажиры, что боятся машины, не любят её, не признают её и демонстративно ездят на лошадях.
Вы бы посмотрели на берлинского извозчика, когда он рысцой проезжает по берлинской улице.
Кажется, что что-то причудливое времён средневековья ворвалось в механизированную толпу.
Небольшая лошадёнка, грустная, как "успение богородицы", тянет огромный, такой, на каких когда-то наши помещики шестёрками ездили, фаэтон.
А на высоких козлах сидит грустный и сердитый, старый годами и взглядами "Kutscher"[35].
Он в цилиндре и в ливрее.
А ещё выше над ним, как радиомачта, стоит воткнутый в специальную дырочку кнут.