Разве можно признать нормальным, когда руководитель не может даже назвать ни одного колхоза, ни одного передового бригадира. Правильно! Стыдно было бы мне, товарищи, если бы я не знал, что в колхозе "Победа" высокие урожаи.
— Самые низкие, — послышалось с места.
— Как самые низкие? — вспыхнул руководящий товарищ. — Когда я, проезжая полями колхоза "Победа", там, над речкой, зашел в урожай, так с головой в том урожае спрятался, руку поднял — руки не видно!
— Так то же камыш!
— А что из того, что камыш… Но ведь высокий!!! Прошу не перебивать! Я должен знать, что у нас самые передовые председатели колхозов Иван Оттудахата, Петр Отоприкомора, Кузьма Перехилипляшка, Степан Недохиличарка, Олекса Перекусисало…
— Да их уже давно нет! — раздалось с задних рядов.
— Как нет?
— А так — нет!
— Почему нет?
— Да как-то так вышло, — ответил заведующий отделом сельского хозяйства, — что Иван Оттудахата строил не свинарники, а себе хату; Петр Отоприкомора отпирал не свою собственную, а колхозную кладовую; Кузьма Перехилипляшка хронически и неустанно оправдывал свою фамилию; Степан Недохиличарка на самом деле больше смахивал на Степана Перехиличарку, а Олекса Перекусисало таки кусал, и хорошо кусал, только не свое, а колхозное сало.
Руководящий товарищ разгневался.
— Почему мне об этом не доложили своевременно? Я должен поставить вопрос о том, как заведующий отделом сельского хозяйства информирует меня о том, что делается в его хозяйстве! Беспорядок какой-то, а не руководство!
— Да я же докладывал вам, — боязливо промолвил заведующий отделом, — а вы сказали, что…
— Я вам слова не давал! На Пленуме ЦК, — продолжал руководящий товарищ, — справедливо замечали: разве допустимо, чтобы руководитель не знал, как колхозы проводят работу по обеспечению животноводства кормами, какие культуры, например, лучше выращивать на силос… Справедливое, товарищи, замечание. А неужели, товарищи, это так трудно усвоить? Да каждый же из нас, за малым, может, исключением, в детстве пас коров и знает, чем его мама или бабушка кормили корову! Неужели мы не знаем, что коровам дают пойло? Неужели мы не знаем, что коровам дают дерть? Почему мы не можем посеять сотен пять гектаров пойла, сотен восемь гектаров дерти? Почему, я вас спрашиваю?
Все присутствующие на совещании внимательно слушали, тяжело дышали, и никто не решился сказать: действительно, — почему?
А оратор говорил дальше:
— На Пленуме подчеркивали, что недопустимо, чтобы руководитель не разбирался конкретно в преимуществах передовых методов труда в сельском хозяйстве… Передовые методы… И именно, товарищи, в животноводстве… Ведь добились мы иметь по два опороса в год от свиноматки, добились по два и больше деловых поросят? Добились! А почему мы от коров этого не можем добиться? Ну, я не говорю, чтобы по двадцать деловых телят от коровоматки, но по четверо-пятеро телят можно? Я полагаю, что, если вы будете слушать мои советы, не так трудно это будет сделать. Причем следует добиваться телят с уклоном не в бычков, а в телочек, чтобы перекрыть наличие отставания коров в нашем животноводстве. Правильно я говорю?
Все молчали…
— Потом, товарищи, нам следует серьезно подумать о количестве доек на вымени у коровы. Если мы количество доек вместо четырех доведем до восьми, молока, безусловно, удвоится…
Заведующий отделом сельского хозяйства поднялся, хотел что-то сказать, но потерял сознание и с грохотом упал под стол.
Оратор бросился к заву и… проснулся.
— Слава богу… сон! Фу! С ума сойти можно!
— А ты учись! — сказала жена, когда он рассказал ей об этом страшном сне.
ДЕЛОВ, ДЕЛОВ…
Таточка влетела в отцовский кабинет веселая, розовощекая, возбужденная:
— Папочка! Дорогой мой папочка, твоя доченька, твоя Таточка, закончила десятилетку с медалью!
Таточкин папочка недовольно скривился и сердито пробурчал:
— И вечно ты, Тата, не вовремя со своими радостями! Ты же знаешь, что я после обеда отдыхаю! Ты должна знать, что каждая минута отдыха для меня очень дорога и очень необходима, потому что работаю я, как ты знаешь, целыми ночами!
— Папочка! Я же десятилетку закончила! Да еще и с медалью, это же бывает один раз в жизни! Неужели ты не рад?
— Ну, как не рад, я очень рад, и я тебя поздравляю! А медаль какую тебе дали: за отвагу или за трудовую доблесть?
Таточка смотрела на своего папку широко раскрытыми глазами и не знала, что ему сказать.
— А Жора, — сонным голосом спросил папка, — тоже с медалью закончил?
— Папочка, — удивилась Таточка, — да Жора же еще только в седьмой класс переходит! По алгебре у него двойка. Ему переэкзаменовка осенью…
Но папка уже крепко спал и на ответ только губами чмокнул.
Таточка потихоньку вышла из кабинета.
"Папочка, — думала она, — очевидно, очень на работе устал и сонный со мной разговаривал. Всё у него, бедного, перепуталось! Бедный папочка! Ночами работает. Приезжает в пятом, в шестом часу утра! Ответственный работник. Поневоле всё перепутаешь. Бедный папочка!"
* * *
Антон Иванович Рилло руководил трестом "Синтетическая коломазь" главка "Возосаниглоблячерезседельниксупоня", а как для телеграмм — "Всагочерсуп" — Министерства местной и топливной промышленности. По совместительству ему было поручено руководить еще и Госмузпрокатом, который тоже подчинялся Министерству местной и топливной промышленности, на том, очевидно, основании, что и пианино, и рояли делаются из сухого дерева и хорошо горят.
Антон Иванович Рилло происходил с Полтавщины, из старинного казацкого рода. Предки его, деды и прадеды, да и его отец назывались просто себе Рыло, писались через "ы" и одно "л", и целый угол в селе назывался "Рылы" — жили они, как все казаки, на Рылах.
Антону Ивановичу, а особенно его жене Пистине Федоровне такая фамилия была просто отвратительна, поэтому Антон Иванович смягчил "ы" на "и", добавил еще одно "л" и перенес ударение на "о", и из "рыла" вышло "рилло".
Пистина Федоровна рассказывала всем и всюду:
— Хоть мы и происходим из французов, но, однако, мы рода простого, потому что наш прапращур Поль Рилло был обычным себе конюхом неаполитанского короля Иоахима, — он же наполеоновский маршал Мюрат, — и в 1812 году прапращур Поль, отведав вил-тройчаток от старостихи Василисы, добровольно перешел на сторону русской армии и потом преподавал французский язык в Москве в пансионе для детей аристократов маркиза де-ля-Воша. От Поля Рилло и пошел наш род.
Семья Рилло очень старательно оберегала свою французскую фамилию, и когда однажды в Киев приехал двоюродный дед Антона Ивановича и, позвонив в парадное, спросил:
— Сюда я попал или не сюда? Антон Иванович Рыло здесь живут? Они мне вроде как внуком приходятся, — Пистина Федоровна приоткрыла дверь на цепочке, тигром посмотрела на деда и прошипела:
— Никакого Рыла здесь нет! Сам ты рыло! — И хлопнула дверью.
— Переехали, что ли? — спросил дед, но ответа не услышал, почесал затылок и пошел на вокзал. — Видать, переехали, — сам себе подумал. — Где я их теперь искать буду? — Да и поехал домой.
…У Антона Ивановича было двое деток: старшенькая Наталочка (Таточка) и младший Юрко (Жора).
Старшенькую Наталочку вырастила покойная бабуня, мать Антона Ивановича, девочка росла послушная, вежливая и хорошо училась, а младший Юрко рос уже без бабуни, отцу и матери было не до сына, отец то спит, то на работе, а матери не хватало времени на ателье — то заказывать, то примерять, — Юрко носился во дворе, на самокате, бил из рогатки птиц и котов, и когда Наталочка бывало стыдила его и звала учить уроки, он показывал ей язык, кричал:
— Мне мама ничего не говорит, а ты мне не мама!
И когда, бывало, Наталочка пригрозит: "Я маме скажу!" — Юрко ее передразнивал и добавлял: "Скажи, скажи! А я тебе такое слово скажу, что лучше, чем Петька на свою Люську говорит! Только скажи!"
Учился Юрко плохо. "Приезжал" домой или на тройках, или на двойках.
По этому поводу Пистина Федоровна говорила:
— Да он еще у нас маленький! Подрастет, нагонит. Иногда Наталочка говорила о таких его успехах отцу.
Антон Иванович, засыпая после обеда, сонно бормотал:
— Пусть мама с этим разбирается! Разве у меня есть время? У меня и "Синтетическая коломазь", и Госмузпрокат! Хватит мне и так мороки!
Юрко попадал из рогатки без промаха.
* * *
Антону Ивановичу таки действительно мороки на работе было немало. Особенно в вечерне-ночные часы.
Он усердно сидел в своем кабинете до четвертого, до пятого, а иногда и до шестого часа утра, сидел, смотрел на потолок, думал, скоро ли уже он будет заместителем министра и почему до сих пор таким начальникам, как он, не дают ЗИМов?
Иногда он звонил и спрашивал секретаршу:
— Почты нет?
— Несколько писем есть, Антон Иванович!
— Давайте!
Секретарша подавала почту, Антон Иванович читал письма, думая про ЗИМ. Письма были и по линии коломази, и по линии Госмузпроката, и иногда как-то оно так выходило, что на письме о выдаче синтетической коломази появлялась резолюция:
— "Отпустить на 6 месяцев Шредера…"
А на просьбе дать напрокат пианино он писал:
— "Больше чем две тонны дать не можем!" Да оно и неудивительно: делов, делов!
Целую ночь просидев, и не такую резолюцию выстругать можно.
Сидел ночами Антон Иванович Рилло, потому что сидели ночами в тресте и в министерстве ("А вдруг позвонят?!"), а сидел Антон Иванович ночами, сидели ночами и сотрудники "Синтетической коломази", и сотрудники Госмузпроката ("А вдруг вызовет?!").
Антону Ивановичу всё-таки было легче, чем сотрудникам: лучше обеспечен, дома всё было — и обед, и до обеда, после обеда мог три-четыре часа хорошо поспать, с работы и на работу машиной, хоть и не ЗИМом, так "Победой", а рядовым сотрудникам приходилось хуже: кое-кому в перерыв и на базар сбегать надо, и обед сварить, — когда уж там за газету возьмешься или в книжку заглянешь? А о театре и думать не приходилось.
Да на работе Антону Ивановичу хоть и скучно было, но не так, как сотрудникам: отдельный всё-таки кабинет, можно и кроссворд в "Огоньке" разгадывать, можно шахматные задачи решать…
А надоест это, можно совещание сотрудников созвать, поставить на совещании вопрос, ну, хоть, к примеру, такой: "как правильнее называть учреждение: "Коломазь" или "Коломасть"… Выступления, дебаты, вот время и проходит.
Сотрудники совещаний не созывают, да и сидят они не по отдельным кабинетам, хочешь не хочешь, а делай вид, что работаешь, да еще не просто себе работаешь, а с энтузиазмом.
Крепко скучали сотрудники, пока не придумали очень остроумную между собой игру.
Игра та заключалась вот в чем: кто-нибудь из сотрудников, вытянувший жребий с нарисованным на нем козлом, должен был сказать какую-нибудь фразу, которая оканчивалась на "ца", — кто первый ответит: "Ламца… муму… ха цаца!", — тот выигрывал у всех, кроме того, кто начинал игру, бутылку пива… Только вместо этого "муму" надо было сказать слово, которое было в первой фразе.
Например.