Потом квалификация моя повысилась: я начал "заутаривать" бочки для бикарбоната, то есть вбивать гвозди в маленькие обручи над дном и вверху бочки с внутренней стороны обода и вбивать кольца в дно этих бочек.
Еще в Седьмой Роте, где папа был сельским писарем, я, когда пас с крестьянскими мальчиками и девочками телят и коров, кроме игр "в кремешки", научился играть пальцами на губах. Делается это так: большим пальцем, повернутым и загнутым вниз, упираешься в подбородок, под нижней губой, но не сильно, и вытягиваешь остальными сомкнутыми пальцами ладонь, охватив большой палец левой руки правой рукой, а потом начинаешь быстро крутить вверх и вниз ладонь правой руки. Когда крутишь ладонью и при этом мычишь, то мычание превращается в непрерывное "биб-би-би", или "ми-ми-ми", или же "мама-ма", словом, как захочешь.
Я знал много мотивов вальсов, маршей, песен, и Пантелей Плигунов заставлял меня играть для рабочих на губах.
Я садился, закинув ногу на ногу, на бочонок и почти целый день играл рабочим на губах, а они от этого лучше работали.
Я же иногда получал гривенник "на конфеты".
Мне очень нравилось работать в бондарке, а играть марши надоело, потому что от них у меня болели губы и немели руки.
Все рабочие были веселые и певучие.
Они ходят вокруг бочек на верстаках, забивают в обручи гвоздики и все поют, смеются и поют:
Он по горнице похаживает, Балалаечну налаживает...
А румяный и красивый Панько Плигунов, наш цеховой бригадир, только прохаживался своей тихой походкой по цеху и приветливо и радостно всем улыбался. Он был ласковым человеком, душевным, искренним и поэтичным. Никогда ни на кого не кричал и никого не бил, и работа вокруг кипела, вся в песнях и солнце.
Может, и бывали у него конфликты с рабочими, но я этого не помню. Мое детское воображение было наполнено песнями и радугой труда... Я всем сердцем отдавался труду. Я очень полюбил его и хотел быть как взрослые.
Но я был мал, а детский труд на заводе запрещался, и когда приходил инспектор труда, Панько Плигунов прятал меня в большую бочку, а когда инспектор покидал цех, я вылезал оттуда и радостно погружался в звонкий и светлый мир труда.
Но недолго длилась моя золотая радость... Пришлось мне покинуть завод, потому что малым не разрешалось работать в этом коптящем и грохочущем гиганте.
Часто мне снилась залитая радужными солнечными лучами и песнями бондарка, и я плакал во сне от тоски, что не могу вернуться в этот чудесный и притягательный мир. А зимой мы уехали в село Переездная, где папа стал учителем. Я уже красиво писал, на пятерки, и без ошибок решал задачи на все четыре действия, умножал трехзначные и даже четырехзначные числа.
X.
Зима. Яркая, пушистая, лунная зима в селе. Я выбежал за ворота, а ко мне подошли две хорошенькие девочки. Одна в шубке с меховым воротничком, смуглая, черноокая и ласковая. Месяц над нами серебряно смеется, а мы смотрим друг на друга, эта смуглая девочка и я; мне сладко и [приятно] смотреть на нее. Сердце мое трепетно и певуче сжимается, и я, как серебряная радостная птичка, лечу в черные и полные звезд моря ее глаз...
У меня не было пуговиц на пальто, и девочка вытащила иголку из своей шубки и сколола мне пальто, чтобы я не простудился. Когда она до меня дотрагивалась, я весь замирал от сладкого и страшного восторга. Мне хотелось, чтобы она никогда не убирала от меня своих рук... Еще у меня не было носового платка, и она подарила мне свой, такой душистый и чистенький.
Потом мы втроем играли в фанты, завязывая уголки на платочке. Только когда я целовал эту девочку, то никак не мог попасть ей в губы, а все тыкался носом в ее душистый и ласковый воротничок. Потом эта девочка начала у нас учиться, ее привела к нам ее мама, полная, стройная, смуглая и красивая. Она была слепая, но по ее глазам этого не было видно. Она смотрела на нас своими темными безднами и будто видела все вокруг. Но она ничего не видела. У нее в глазах была "темная вода".
Я очень любил ее дочь. Только мне не нравилось, что она афиширует нашу любовь.
От этого она стала мне противной.
Вообще мне все девчонки тогда были противны.
Я даже удивлялся, как я мог влюбиться в эту смуглянку. Но странно: девчонки были мне противны, а я в каждом селе влюблялся в какую-нибудь из них, и они в меня...
Однажды мы "рождествовали", то есть ходили со звездой и пели в крестьянских хатах, а за это нам давали конфеты или деньги. Мы зашли в одну хату, очень бедную хату. Нам открыла дверь девочка с таким красивым лицом, что у меня душа замерла от внезапного счастья. Я в нее влюбился, как молния.
Больше я никогда не видел этой девочки, потому что мы снова уехали в Третью Роту.
Все мои любви в разных селах никогда не заканчивались и не росли вместе со мной, потому что мы переезжали из села в село.
Вот Звановка.
Я в церкви и влюблен в дочь дьякона.
Она поет в церковном хоре, и когда проходит мимо меня, как бледный и скромный ангел, опускает ресницы и вся краснеет. А мне так таинственно и дико...
XI.
Вот Седьмая Рота и тоже моя любовь — дочь дьякона. Только первая дочь дьякона была худенькая, стройная, а эта — румяная толстушка, как просфора, залитая вечерней зарей, с темными, как и первая, глазами.
Конечно, моя любовь к этим дочерям дьяконов ограничивалась вздохами и мечтами, чистыми, детскими.
Ах, Седьмая Рота!..
Она, как и Третья, на берегу Донца, на его правом и крутом берегу.
Шумный лес пьяно качается на том берегу серебряной дороги в Дон. И плотина, а на ней дядьки в широких соломенных шляпах "водят" в глубокой воде щук.
Удочка туго согнулась, и леска вот-вот порвется от метаний хищницы, проглотившей вместе с наживой острый, смертельный крючок. Как борется за жизнь щука! Она туманной молнией прорезает глубину и то вправо, то влево, то вверх, то вниз бросается, как бешеная... А дядька, прищурив хитрый карий глаз, этот длинноусый Сковорода, спокойно то отпустит леску, чтобы дать условную волю щуке, чтобы она еще сильнее измотала себя, то немного подтянет, пока бессильная гроза пескарей и уклеек не отдастся на волю победителя в полотняной белой рубахе с неизменной трубкой в зубах.
Дядьки, мои дядьки!
Как я вас любил и люблю!
Может, потому, что у меня родичи такие же, как вы, крестьяне, что спокойно живут, и работают, и спокойно умирают, когда надо, на поле боя, под рев пушек, или в бедной хатине на земляном полу под плач и причитания близких.
Я пошел за водой к колодцу на перекрестке двух улиц. Но у меня не было бечевки. Подошли с синенькими ведрами две хорошенькие девочки, посмотрели на меня, улыбаясь переглянулись. Одна сказала другой:
"Давай наберем ему воды". Они вытянули воды и налили мне в ведро, потом вытянули себе...
А я, растерянный и благодарный, стоял и, как зачарованный, смотрел им вслед, как они стройными и загорелыми ножками не шли, а плыли над землей, полной веселого и зеленого гомона лета.
Мальчик нашего соседа пошел со мной на Донец. После купания он повел меня в вишневые сады над Донцом. Мы вошли в их радужное марево от солнца, пчел и цветов, а мальчик начал весело и громко петь, размахивая руками и всем своим телом, показывая неисчерпаемую радость жизни.
Я ему сказал: "Не пой так громко, а то услышат и побьют нас!" Но он начал петь еще сильнее.
А потом обернулся ко мне и говорит гордо и независимо:
"А что? Разве я на своей земле не могу петь?!"
И он весело топнул ногой по земле, которая звучала, как голубой аккорд счастья...
Отец и здесь был писарем.
Однажды во двор правления привели связанного и избитого конокрада. Он лежал на дрогах, а дядька тяжело бил его, почти бесчувственного. И никто ему не запрещал это делать. Даже сочувственно смотрели на него. Вы знаете, чего стоит в селе конь и как жестоко бьют за украденного коня, так бьют, что конокрад долго после того и не протянет. Но так, как немцы-колонисты бьют конокрадов, еще никто из украинцев не додумался.
У нас их бьют дугами, оглоблями, а больше кулаками и каблуками, а немцы бьют "культурно", чтобы снаружи следов не было.
Они кладут конокрада на землю боком, и к спине и животу по всей длине тела привязывают две доски, потом поднимают конокрада на ноги и с разбега бьют тяжелой дубиной по доске спереди или сзади. Конокрад в досках тяжело грохнется о землю. Потом вора, у которого уже отбиты печенки, снова поднимают и снова бьют. Ну, ясно, что после этого человеку запоют "Вечную память" и травы и птицы или летучий и хмурый снег в глухих степях Украины.
Я очень полюбил книги.
Образы Жюля Верна 2 из "Воздушного корабля" ярко жили в моей детской голове с именами, как я их тогда запомнил, почему-то "дядя Фрюдан" (а не "Фрюден") и "Филь Эвене".
Особенно меня увлекала книга "Ветхий завет"3, написанная как роман, о скитаниях еврейского народа в горячих пустынях юга, когда они искали землю Ханаанскую4 (в эти годы я эти поиски с боем и ордами филистимлян5 могу сравнить с "Железным потоком" Серафимовича6... Только там еще величественнее). Я восхищался героизмом Гедеона, братьев Маккавеев 7, Самсоном 8, а особенно Иисусом Навином 9, который одним приказом "Стой, солнце" остановил день, чтобы евреи смогли довершить разгром врага.
Я любил все героическое и красивое.
Мне попалась в руки невзрачная и не очень большая по размеру книжечка — "В тумане тысячелетий" '° (забыл автора), и она меня так захватила, когда я читал ее в траве нашего двора, что все, что было в книге, жило и сияло в моем воображении так сильно и остро, что казалось реальным, и я погрузился в него всем своим маленьким существом, а все, что вокруг, для меня не существовало.
Я не слышал, как мать звала меня на обед. Буря восторга подхватила меня на свои огненные крылья и понесла меня туда, где:
Белеет парус одинокий...
где:
Рыщут по морю викинги...
Звенел мой меч в тот день ненастный среди Британии полей.
Рассек я шлем вождя по плечи, скатилась прядь его кудрей.
И герой романа... Почему-то я запомнил его имя как "Святослав", а это, как потом я прочитал через много, много лет в продолжении этого романа — "Гроза Византии", был Всеслав, автор — Красновский.
И этот могучий и страшный нерук, и старый кудесник, и любовь Всеслава к Любуше, и его враг Вадим, и друг, северный витязь, которого Всеслав зарубил... Все это так властно и солнечно захватило меня, что и сейчас, седым юношей, я могу рассказать в деталях о романе "В тумане тысячелетий", который так пленил мое детское воображение и, безусловно, в тысячу раз лучше "Грозы Византии", понравившейся мне только своим интригующим названием.