ПРОЛОГ
Родился я на станции Дебальцево в десять часов утра шестого января 1898 года. Родился на неделю раньше срока. Было это так. Мать на последнем месяце беременности выходила из вагона, и какой-то пассажир ударил её в живот острым углом сундука. Он сделал это нечаянно. Но мне от этого легче не было. Видимо, он ударил меня в левую половину головы, и оттого я родился преждевременно.
Мать, когда увидела мою чёрную головку, крикнула:
"Чёрт!" — и потеряла сознание. Мать моя была очень легкомысленная и романтичная. На последнем месяце беременности она бегала, перепрыгивала через плетни и вообще почти не было заметно, что она скоро станет матерью. По происхождению она была по мужской линии сербиянка, хотя фамилия у неё была Локотош, что на венгерском языке значит — "слесарь". Вероятно, у матери была и венгерская кровь. По женской линии она была еврейкой и украинкой.
Отец мой по происхождению по мужской линии был француз, — правильная фамилия "Соссюр", даже с приставкой "де". Пономаренко Пантелеймон Кондратович 2, читавший начало этого романа, сказал мне, что я никакой не француз и что правильно моя фамилия не "Соссюр", а "Сюсюра" (и откуда он это взял, ведь в документах нашего бывшего волостного правления я действительно записан на фамилию "Сюсюра"), что у него был друг его батрацкой юности, казак из кубанской станицы Брюховецкой Сюсюра, что в той станице почти половина Сюсюр.
Но дед мой подписывался "Соссюр" и говорил, что нашу фамилию украинизировали писари. Возможно, так оно и было.
Очевидно, мой предок, — почему-то мне кажется, что он из южной Франции, Прованса, — попал в Запорожскую Сечь, где писари и записали его "Сюсюрой".
Мои родственники, обычные крестьяне и рабочие, говорят:
"Мы — французы".
А откуда они это знают?
По женской линии отец был карачаевец и украинец, по мужской тоже украинец. У него под нижней губой была эспаньолка, а на подбородке волосы не росли. Усы у него были длинные, казацкие, запорожские усы! Задумчивые, нежно-суровые, светло-карие глаза, орлиный нос, высокий лоб, тонкие брови. Он был стройный, широкоплечий, с грудью богатыря, с немного согнутыми кавалерийскими ногами; ходил он слегка сутулясь и всегда смотрел немного вниз. Он был спокойный, молчаливый, чудесно рисовал, особенно акварелью, пейзажи, и любил рисовать человеческие лица. Играл на гитаре и под её задумчивый, серебряный аккомпанемент пел задушевные украинские песни. Писал стихи, но больше сатирические.
Моя мама, в контраст к моему русоволосому отцу, была чёрная, почти цыганка, мятежная и порывистая. Она была красавица: её смуглые тонкие черты, тёмно-карие глаза; чёрные, почти жгучие, словно крылья летящих птиц, красиво изогнутые брови; нервные ноздри почти классического, с едва заметной горбинкой носа всегда были в каком-то дивном, волнующем движении. Мама была чудесно сложена. У неё были чёрные, до синевы, волосы, и вся она была как звёздная и страстная песня. Она очень любила звёзды и часто молилась и плакала под ними. В юности она работала на патронном заводе в своём родном городе Луганске (сама она из Каменного Брода). И на общегородском балу получила первый приз за красоту. Там претендентками были и дочери городских богачей, а она, обычная работница, всех их победила. Отец напоминал мне угрюмого казацкого орла, а мама — какую-то смуглую птицу, которой не сидится на месте и всё хочется куда-то улететь. В противоположность отцу, она была очень разговорчива, её откровенность была потрясающей.
Когда я был ещё маленьким и мы много ездили, мама своим случайным вагонным соседям рассказывала обо всей своей жизни и с такими подробностями личного характера, что не тогда, когда я был маленьким, а сейчас, когда я большой и уже старенький, просто удивляюсь. Я всё слушал, что говорила мама, а она много раз, потому что у неё было много соседей во время разных странствий, рассказывала одно и то же. Это навсегда врезалось в мою душу. Она много раз рассказывала о себе и отце, о своих романтических приключениях, когда была ещё девушкой, о своих близких, родных и знакомых. Она рассказывала это так поэтично и образно, что передо мной как живые стояли полные чар и красоты серебряно-лунные ночи Донбасса и люди, прекрасные люди, целые звёздные миры, святые, далёкие и сказочно-близкие.
Дед мой, по отцу, воспитывался помещиком как талантливый крестьянский мальчик. Когда он подрос, его отдали в Лисичанскую штейгерскую школу, двухлетнюю. Дед не хотел учиться, прибегал домой и прятался на печи. Тогда приходил приказчик помещика с мешком. В этот мешок он, как поросёнка, запихивал моего деда и тащил его на плечах несколько километров, в Лисиче. Дед, Владимир Кириллович Сосюра, получил низшее горное образование, но из-за слабого здоровья в шахте не работал, а пошёл по канцелярской линии. Сорок лет он был секретарём Луганского "Крестьянского присутствия". За выслугу лет ему давали дворянство, но он отказался:
"Я крестьянином родился и таковым хочу умереть". В старости ему дали казёнку, и он до самой смерти торговал водкой в пользу российской императорской армии, которая одевалась и кормилась за счёт прибыли от продажи водки. Дед, как и мой отец, писал стихи, тоже с сатирическим уклоном и тоже на украинском и русском языках. Помню содержание его сатирической поэмы на украинском языке, датированной 1859 годом. (Я отдал в Харькове оригинал этой поэмы деда в музей имени Шевченко 3, но во время Отечественной войны всё погибло, и портрет моего прадеда Майбороды — тоже). В поэме говорилось о том, что паны без крестьян передохнут, освободив их от крепостничества. В ней говорилось о том, как помещики меняли людей на щенков, как они издевались над ними и мучили их и на крови и слезах тружеников строили свою сытую и подлую жизнь.
Отец мой тоже учился в штейгерской школе, но уже трёхлетней, однако не окончил её. Он начал учиться с пяти лет, на коленях у учителя. Окончил церковноприходскую школу, потом городское начальное училище. Мечтал быть моряком, но мечты не осуществились, и он стал учеником штейгерской школы 4. Учился он на "отлично" и получал как отличник казённую стипендию. Маму очень смешило, когда мой отец, безусый паренёк, готовил к выпускному экзамену, сам будучи в первом классе, своих бородатых старшеклассников, и когда они туго воспринимали его объяснения, он нервничал и называл их "ослами". Но они не обижались на него, потому что он так их называл заслуженно.
За год до окончания штейгерской школы отец был исключён за участие в революционном кружке с формулировкой: "За пьянство". Только благодаря связям деда отец не был сослан туда, куда "Макар телят не гонял" 5. Когда отца исключили из штейгерской школы, он написал деду стихотворное письмо. Помню, что в нём были жалобы на одиночество, на судьбу, на незаслуженные страдания:
Не убил я человека,
Златом будучи прельщен...
А дед ему ответил:
Ты страдаешь, это ясно.
Но ты сам тому виной:
Променял свой путь прекрасный
На тернистый и глухой,
Дед после своей смерти не оставил отцу наследства. В завещании было написано: "Сыну Николаю ничего не завещаю".
У отца была сестра, тётя Нина. Она имела начальное образование, а дальше не училась. Дед её очень любил, а отца тоже, конечно, любил, но другой, суровой и мужественной любовью. Он видел, что отец талантлив и сам пробьёт себе дорогу. А тётя была неприспособлена к жизни и боялась её. У неё была несчастная любовь, и она так и осталась до смерти старой девой. Деньги она спрятала в матрас, и во время пожара сгорело десять тысяч.
Бабушка, мать отца, очень любила отца. А тётю тоже любила, но не так сильно. У деда был незаконнорождённый сын, которого он воспитывал тайно от бабушки и платил большие деньги за его образование, что отражалось на материальном положении его семьи.
И однажды бабушка узнала, что у деда есть незаконнорождённый сын, и с ней случился припадок, во время которого она вывела в степь моего отца с сестрой и хотела их повесить... Хорошо, что было не на чем... Припадок прошёл, но у бабушки на лице остался след: у неё был искривлён рот с левой стороны.
Дед всё время жил в Луганске, бабушка занималась хозяйством. От тяжёлого труда у неё была грыжа. Дед женился на ней со злости на дочь помещика, которую он очень любил, а потом разочаровался в ней, потому что она была очень легкомысленная, легкодумная и неверная.
Бабушка служила у отца неудавшейся невесты моего деда экономкой и чудесно знала французский язык.
Бабушка моя была тоже, как и мама, смуглая.
Я похож на маму, отца и на себя.
Бабушка Вера Ивановна была черкешенкой по женской линии, а по мужской — русская. Она была религиозной до фанатизма и, по сути, была моей духовной матерью. Но об этом потом.
Отец моей матери, мой дед Дмитрий Данилович Локотош, был мещанином города Луганска и имел водяную мельницу, которую пропил. Его дед был богатый серб, а прадед — полковник сербской армии, которая во время русско-турецкой войны перешла на сторону русских, и погиб в боях против турок. Вместе с ним погибли документы о его дворянстве, и его вдову с сыном записали в мещане города Луганска. У деда было два брата. После смерти моего прадеда они делили землю и вообще наследство. Брат деда Андрей не захотел оставаться на земле, а сказал, чтобы за него платили за учёбу, а земля ему не нужна, и стал учиться.
Он окончил юридический факультет Воронежского университета и дослужился до председателя окружного суда. У него женой была какая-то княгиня (я фамилию забыл), а содержанкой — красавица прачка. Я помню её, полную и чернобровую. Она рассказывала матери, что для того, чтобы поправиться, намазывала масло на хлеб толщиной в два пальца. А я, голодный, слушал. Это — о дяде моей матери.
Дед мой был очень разговорчивый, вдохновенный и всё мне рассказывал о Гарибальди 6 и вообще всякие интересные романы. Он рассказывал так вдохновенно, что у меня от восторга сердце сияло, как солнце, и я не мог его наслушаться. Он женился на дочери бывшего священника, отказавшегося от сана ("Не хочу дурить народ"), моего прадеда, Майбороды, который при переходе в духовное звание изменил фамилию на Константинов. Мой прадед был мелкий украинский шляхтич, потомок одного из вожаков и организаторов Запорожской Сечи, Майбороды.
Мой прадед Николай Константинов влюбился в красавицу-еврейку Розу из купеческой семьи Стариковых в городе Екатеринославе.
Мать Розы сочувствовала любви прадеда и Розы, а её отец и его родственники были резко против.
Тогда прадед с Розой одной осенней ночью убежали.