Я бывал у них в имении. Ходил по широким комнатам, смотрел на красивые столики с разными безделушками, с разбросанным по ним серебром, и мне было больно-больно...
Ведь у нас этого не было, и у бедных крестьян тоже не было.
Сын помещицы иногда наведывался к матери из столицы. Он был офицер и красавец. В него влюблялись очаровательные женщины, были влюблены почти все дочери соседних помещиц. Но он не обращал на них никакого внимания, а любил дочь бедного крестьянина из Сметановки, так любил ее, что плакал от любви.
Он был стройный, благородный и культурный, а девушка, которую он любил, — грубая и некрасивая, почти уродина.
В лунные ночи я выбегал в огород к возлюбленной сына помещицы. Залитый серебром полноликой луны, чернел тонкий и красивый силуэт офицера. Бархатно стонал его благородный голос:
— Голубка моя сизокрылая... Ласточка моя ненаглядная! А ему отвечал почти бас его "дульсинеи":
— Прочь от меня! Отстань... Я люблю твои платочки и деньги, которые ты мне даешь. А тебя не любила, не люблю и любить не буду. У меня есть парень. Он тебе печенки отобьет. Прочь от меня!
— Ясочка моя золотая, хоть засмейся своим серебряным голоском.
А в ответ слышалось громоподобное ржание:
— Ги-гп, ги-ги-ги!..
— Боже мой, как я тебя люблю, ты мой бог, звездочка моя, небо мое.
— Ну хватит, хватит... Всю меня обслюнявил... И сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не приходил ко мне, когда от тебя воняет всякими одеколонами... Они мне противны, как и ты сам, вот мой Василь, так тот пахнет кизяком, и молоком, и медом. Прочь от меня!..
И она толкала его со всего размаху в грудь своей богатырской рукой, толкала так, что он летел, как черная и печальная тень, в голубой и глубокий снег. А девушка с громовым смехом убегала в хату.
И я еще долго слышал под припорошенным снегом, под узким, темным и жестоким окошком безутешный плач молодого красавца.
Ничего не помогло. Ни мольбы и слезы матери, ни ее угрозы, ни даже случай, вернее нападение "парня" возлюбленной офицера с парубками, когда влюбленному чуть не отбили печенки. Ничего не помогло!
Так и умер от любви сын помещицы, от неразделенной и проклятой любви.
А весной мы уехали из Сметановки.
Каждое лето мы жили в Третьей Роте, а зимой — по селам, где отец либо учительствовал, либо служил сельским писарем.
VIII.
Переездная... Село Переездная... Химовка. Это — хутор недалеко от Звановки, где жила бабушка при тетке, а у тетки была казенная винная лавка. Тетка была "сиделкой". Она имела красивый дом под зеленой железной крышей, с комнатами с полами, старинными комодами, стульями, буфетами и коврами. Широкий двор полон птицы, а в углу, у ворот, деревья, кролики, голуби.
А у нас не было никакого дома. Мы жили в полуразвалившейся мазанке с тарантулами, в заброшенном саду помещика возле таинственных пустынных и страшных сараев.
Лето. Меня страшно мучает лихорадка. У меня очень высокая температура. Ни врача, ни фельдшера, ни мамы. Никого. Я одинокий, тело мое какое-то странное, будто у меня много тела, будто я весь большой-большой, больше всего мира. Потом я потерял сознание, и было какое-то желтое и звенящее море вокруг меня. А вода горькая, плохая...
И еще эти тарантулы, и мокрицы, и чернохвостки, которые ползали по мне, а я страшно боялся, чтобы чернохвостка не залезла мне в ухо. Как я ни берегся, одна все-таки залезла мне в ухо и внесла туда нескончаемый грохот, такой грохот, что я чуть не сошел с ума от крика и ужаса. Ухо мне залили "оливой" (лампадным маслом), и чернохвостка сдохла. Еще долго гремели громы в моей голове, но это только казалось. Вместе с чернохвосткой сдохли и они.
Я очень любил лазить по деревьям — высоко-высоко. Мать внизу кричит, ругается, а мне только смешно. Она думает, что я упаду, а я совсем об этом не думаю и залезаю куда захочу. Только мне не нравилось, что мальчишки такие жестокие. Они залезут на явор, повытаскивают из гнезд голых желторотых воробьят, всех их поубивают, да еще и смеются. А я плачу. Мальчишки большие и сильные, а я маленький и не могу защитить бедных птичек. Я только обливаюсь горькими слезами.
Потом еще мальчики скверно ругались и курили, а их матери, когда я говорил им об этом, только смеялись.
Отец часто ходил со мной к бабушке и тете. Бабушка всегда что-нибудь даст отцу, чтобы тетка не видела, ну там деньги или водку. Тетка же, когда мы уходили от них, всегда обыскивала отца и меня. Мне было тяжело и стыдно не за себя, а за тетку. Ну разве я мог у нее что-нибудь украсть?
Вот я стою перед ней в маминой теплой кофте, подвязанный веревкой, в рваных ботинках, а на дворе трескучий мороз, куда мне боязно идти. А тут так тепло, светло и уютно. А тетка шарит дрожащими от злости руками в моих карманах.
IX.
Весна. Я бегаю узкими грязными улицами Третьей Роты. Шумят ручьи, и звонкое синее небо над Донцом волнуется дрожащим маревом заводского дыма. Ветер уносит его направо за Донец, за голубеющие леса, к русским селам среди песков и сосен.
На Красной улице, центральной улице нашего заводского села, ко мне подбежали два мальчишки, смуглые, курносые и веселые. Они были так же, как и я, бедно одеты, но весенней радостью горели их черные задорные глаза. Старший крикнул мне:
— Давай бегать!
— Давай!
И мы побежали.
Это были дети часового мастера Дмитрия Гороха — Ларя и Федя. Они жили в бедной, неогороженной чужой хате, которую снимали. Мать Лари стирала белье у Ванвинкенрова, или "Жилы", как его называли в народе, бельгийца, владельца фабричной мастерской возле завода. Отец Лари и Феди, как и мой папа, был алкоголиком, он каждое лето уходил на рудники и оставлял семью на произвол судьбы, а зимой возвращался в Третью Роту почти совсем раздетым: на одной ноге — онуча, а на другой — разорванная калоша. Жена его, Наташа, фактически содержала пьяницу. Она его обмоет, оденет, а летом он снова исчезает, чтобы на зиму вернуться грязным, оборванным... У него тогда по воротнику целыми армиями ползают паразиты, а он не позволяет уничтожать их:
— Вошь тоже хочет жить. Не трогай их!
Он ужасно буянил, когда напьется, выбрасывал иконы из хаты, топтал их ногами и гонялся с ножом за своими детьми, чтобы их порезать.
Он выбегал босой на снег и кричал мне:
— Володька, почему земля крутится? Я не хочу, чтобы она крутилась! Я ей запрещаю это делать!
Но земля не слушала Гороха и не переставала крутиться. Горох хотел смастерить, как и муж сестры моего дедушки, гигант-столяр Холоденко, вечный двигатель;
только Холоденко деревянный, а Горох — железный "перпетуум мобиле" '.
Но ничего не выходило из этих вечных двигателей, а несчастные изобретатели упрямо продолжали свое безнадежное дело.
"Добрые люди" посоветовали маме и Горохихе напоить своих мужей водкой, настоянной на "божьих коровках", чтобы отучить их пить.
Мама и Горохиха так и сделали.
Папа чуть не умер от бесконечной рвоты, а Гороху — ничего. У него был железный желудок. Он только хорошенько отхлестал свою жену. Горохиха была молдаванка, вернее — валахка, и очень любила своего несчастного мужа. Она была настоящая труженица. День и ночь работала и содержала всю свою семью.
Странным и жестоким был Горох к своим детям-мальчикам, а дочь Серафиму он любил. Когда четвертый сын — маленький Василь — упал лицом на раскаленную плиту, отец даже пальцем не пошевелил, чтобы спасти своего сына. Он только и сказал:
— Пусть горит... Черт его не возьмет.
У Василя ужасно обгорел левый глаз.
Старший сын, Петр, уже ходил работать на завод. Мне нравились их, этих Гороховских детей, трудолюбие и бережливость. Нравилась их смелость, когда они дрались с мальчишками, особенно сила, храбрость и выдержка Феди. Он дрался молча, от ударов никогда не плакал и всегда выходил победителем. Его противников пугало железное и грозное молчание Феди, подкрепленное, конечно, сильными толчками и стальной хваткой руки.
А Ларя все рисовал, как и его отец. Он мечтал стать художником.
Мы часто купались в Донце, переплывали на тот берег, в лес, и крали у лесника Паримона арбузы и дыни на бахче, рвали дикие груши и кислицы, собирали дрова, а больше крали их; разбирали плетни у Паримона, ходили на озеро ловить рыбу и выкорчевывали пеньки для топлива, рвали ежевику и собирали грибы.
На мусорнике за магазином "Общество потребителей" при содовом заводе мы часто шарили в поисках разноцветных бумажек, ягодок и конфет, ярких кусочков...
Однажды мы копались на этом проклятом мусорнике, и я, не заметив, наступил босой ногой на половину разбитой бутылки; острые концы ее врезались мне в пятку. Я страшно закричал и никак не мог остановить кровь... Тогда Ларя Горох оторвал от своих штанишек карман и перевязал мне ногу. Потом я полежал дома.
...Вот мы катаемся на железнодорожной дрезине, которой рабочие возят шпалы для ремонта пути возле завода. Я схватился за железные ручки впереди дрезины и бегу по шпалам — спиной к станции. Когда дрезина разгонится, я тогда на нее вскакиваю, и мы, смеясь, грохочем по рельсам, а потом все начинается сначала. Но однажды я не успел вскочить на бешено мчавшуюся дрезину. Ноги мои попали между шпал, и дрезина ударила меня выше колен. Но железных ручек я не выпустил из рук, хоть все тело оказалось под дрезиной, между рельсами. Гороховские дети никак не могут остановить дрезину, она мчится, а я кричу и волочусь под ней, но железных ручек не выпускаю из окаменевших рук.
Наконец дрезина остановилась. Меня вытащили из-под нее, я попробовал встать, но не смог. Тот страшный удар, наверное, парализовал мне ноги, и коленные чашечки соскочили в сторону. Ехал крестьянин с телегой сена, меня подняли и положили на это сено, привезли домой, я два месяца не мог ходить. А потом все прошло, только коленные чашечки у меня и до сих пор острые.
Мы собирали уголь на шахтах и железо, медь и жесть, чугун, но больше — крали его на заводе и металлический лом продавали нашему родственнику Удовенко, который жил на глухой улице, над Донцом, и назывался по-народному "Железняк".
Он платил нам за фунт меди 8 копеек, за фунт железа — копейку, за фунт чугуна — полкопейки и копейку за три фунта жести. Однажды мама взяла меня за руку и повела в заводскую бондарную мастерскую, где я начал работать учеником. Пантелей Плигунов, цеховой бригадир, платил мне каждый день 5 копеек, а я за это собирал гвоздики по цеху.