что я будто бы пишу об Украине вне времени и пространства, а "знамён красный шум!..", "Стоны гудков", и что Украина "меж братских народов, как садом густым, сияет она над веками!"... Дело в том, что "Правда" критиковала первый вариант "Любите Украину", написанный в 1944 году, семь лет назад, где была строка:
"Без неё — ничто мы, как прах и дым, развеянный в поле ветрами", и этот вариант перевёл Прокофьев,
А в сборнике "Чтобы сады шумели", за который я был награждён Сталинской премией 1-й степени, было напечатано стихотворение "Любите Украину", в котором строку: "Без неё — ничто мы..." я заменил строкой: "меж братских народов...", чтобы показать Украину не изолированно от своих социалистических побратимов и сестёр.
Но "Правда" начала бить меня за первый вариант "Любите Украину", что под этим стихотворением подписались бы такие недруги украинского народа, как Петлюра и Бандера 6...
И сколько я ни говорил, когда меня начали бить во всеукраинском масштабе, — все организации!.. — и даже во всесоюзном, искали в каждой республике своего "Сосюру", ломали ему рёбра, били под дых, как меня на Украине, и сколько я ни говорил, что я исправил "Любите Украину", мне не верили и били до самозабвения.
Корнейчук на пленуме писателей Украины кричал на меня, наверное, с перепугу, потому что его тоже критиковали, но вежливо и в меру:
— За какой националистический грош вы продались?
А Малышко поместил в газете "Радянська Україна" целый подвал, в котором "доказывал", что раз я был в петлюровских бандах, то мне нельзя верить, что я на каждом решающем этапе становления Советской власти на Украине "был не с нами".
Его статья была, по сути, идеологическим ордером на мой арест.
И тоже Малышко делал это, как и Корнейчук, чтобы отвести огонь критики от себя и сконцентрировать на мне, потому что его, как и Корнейчука, своим крылом задела критика.
Прожогин искал национализм в моей поэме "Отчизна" и "нашёл" его там, где я писал об Украине, хотя в той же поэме я с такой любовью писал о Белоруссии, о России и Москве, как о сердце Отчизны!..
Н. 7 дописался до того, что "Сосюра уже перестал быть примером для литературной молодёжи!".
Сразу же после появления статьи в "Правде" "Об идеологических извращениях" меня вызвал первый секретарь ЦК КПУ т. Мельников 8.
Он говорил мне, что я "представитель рабочего класса в украинской поэзии", что "у нас нет ни тени сомнения по отношению к Вам".
Вследствие разговора с ним я написал покаянное письмо 9, которое было напечатано в "Правде".
А ещё перед тем корреспондент прогрессивной газеты украинцев в Канаде приехал, чтобы проверить, есть ли я ещё на свете, потому что националистические газеты в Канаде писали, что я арестован, и меня с этим корреспондентом в ВОКСе 10 сфотографировали.
Когда я приехал в Сталино 11, шла конференция молодёжи, на которой выступал секретарь Сталинского обкома КСМУ.
Он говорил о "Любите Украину", о том, что под этим стихотворением подписались бы Петлюра и Бандера.
Закончив речь, он сказал:
— А теперь слово имеет товарищ Сосюра! Меня встретила электрическая буря аплодисментов. Как-то я грустно шёл по Красноармейской возле Бессарабки 12.
Улицу переходил юноша в городском костюме с чемоданом в руках. Наверное, студент. Он подошёл ко мне и спросил:
— Вы — Владимир Сосюра?
— Я.
— Разрешите пожать вашу руку!..
Он пожал мне руки и, не сказав больше ни слова, быстро и взволнованно ушёл от меня.
Я так растерялся от радостных слёз, заливших мою душу, что даже забыл спросить его, кто он такой.
Это мне пожала руку украинская молодёжь.
И только это удержало меня от безумия или отчаянного шага: аплодисменты в Сталино 13 и это рукопожатие...
Но сердце не выдержало, и у меня начались спазмы коронарных сосудов, а потом достигла своего апогея гипертония.
Только это уже область медицины, а не идеологии, и за это я прошу прощения у вас, мои золотые читатели!
Только медицина всё же связана с идеологией, собственно, с идеологической борьбой и любовью.
Сердце начало протестовать уже после ареста моей жены 14, которую вызвали в Министерство государственной безопасности по телефону, когда меня не было дома.
Так. Сердце не выдержало и начало подавать грозные сигналы.
Личные муки не так уж интересны, только у нас трудно сказать, где начинается личное и где кончается общественное.
Насколько чудесен наш социалистический строй, в котором слиты с "мы" воедино "я" каждого из нас.
Когда-то одна старая большевичка сказала мне:
— Переживайте всегда с народом. Если радость, она будет большей, а если горе — оно будет меньшим.
И в этом моё счастье, а может, и сила, что я ещё до совета старой большевички всегда переживал и переживаю вместе с народом.
Я знал, что не у меня одного такое горе, хотя я ещё верил, что НКВД — меч диктатуры пролетариата, и раз арестовали Марию — значит, было за что.
Так говорило моё сознание, а сердце кричало, и плакало, и билось о рёбра кровавыми крыльями, как подстреленная птица.
И я страшно согнулся духовно, как поэт и как человек...
Это дало право С. сказать на поэтической секции обо мне: "Сосюра — уже смердящий труп".
Правда, товарищи, и даже Малышко, он иногда бывает хорошим, всыпали С. за меня.
А он что-то бормотал, что сказал так для пользы литературы...
Но товарищи в переносном смысле сделали из С. "смердящий труп".
Это было ещё во времена "культа".
В Киев приезжали русские писатели, и с ними приехал Назым Хикмет 15.
И тоже это было ещё при Сталине.
Хикмет попросил Малышко познакомить его со мной и при товарищах сказал мне:
— Я читал ваше стихотворение "Люби Украину" и никакого национализма в нем не нашел.
После Сталина началось оздоровление литературной атмосферы.
Стало легче дышать и петь.
Но за несколько дней до разгрома Берии 16 и его бандитов ночью — звонок.
Звонил тот же, что арестовал жену:
— Зайдите в министерство. За вами придет машина (с таким-то номером), вы садитесь в нее и приезжайте к нам.
Я вышел.
Машина с указанным номером уже ждала меня. В ней был один в чёрном. И я с ним поехал в Министерство безопасности.
Ещё до этого за мной уже ходила тень смерти. На ней были жёлтые штиблеты, светло-шоколадный костюм и бесцветное лицо налётчика.
В министерстве тот, кто привёз меня, завёл в один кабинет и исчез.
В кабинете было двое в военном. Один стоял, а другой сидел за столом.
Я показал свой пропуск, и тот, кто сидел за столом, забрал его у меня и запер в ящик.
Ясно.
Мне сказали, чтобы я подождал.
Сижу, жду...
А они, те двое, о чём-то живо и весело разговаривают, кажется, о концерте, об игре артисток...
Мол, жизнь уже летит мимо тебя, а ты, птичка, уже в клетке.
Долго я так ждал, а они не обращали на меня внимания, будто я — пустое место.
Очевидно, там, наверху, по прямому проводу спрашивали согласия на мой арест у одного человека, который простёр благую руку над моей головой и сказал:
— Сосюру не трогать!
И чёрная рука, которая уже добиралась до моего сердца, чтобы смертельно сжать его своими острыми, окровавленными когтями, отошла во мрак...
Тогда был сделан такой крен.
Входят двое в военном, рангом выше тех, что применяли ко мне приём "психологической пытки", и один из них сказал:
— Владимир Николаевич! С вами хочет поговорить министр.
Мы пошли наверх.
Зашли в кабинет министра.
Это был Мешик 17, потом расстрелянный вместе с Берией и другими претендентами на кровавую власть над терроризованным народом. Они хотели навалить Гималаи трупов к тем, что уже навалили, но... не вышло!
Мешик, когда я поздоровался с ним, пригласил меня сесть.
Я сел.
Он смотрит на меня и молчит.
Я тоже молчу.
Мешик:
— Чего вы молчите?
— Я жду, что вы мне скажете. Мешик:
— Чего вы не даете до друку ваших стихов? Вы что, протестуете против критики?! Я:
— Нет, я не протестую. Стихи я пишу, но меня не печатают. Мешик:
— Кто вас не печатает?
Я:
— Газеты, и журналы, и издательства. Я уже давно, давно дал в "Радянський письменник" большой сборник стихов "За мир", но его до сих пор маринуют.
Меня, между прочим, уже два года нигде не печатали и не разрешали выступать перед народом.
Тебе говорят "исправляйся", а не печатают, как же я буду исправляться?
Смилянский правильно говорил, когда его били:
— Когда шахтер ошибся, то его же не выгоняют из забоя, а дают ему возможность там же, в забое, и исправляться!..
Мешик:
— К вам никто не заходил из националистического подполья? Я:
— Нет! Наоборот. Мне присылали угрожающие письма. Мешик:
— А как вы живете материально? Я:
— Не вылезаю из ломбарда. Сдал вещей на 10 000 руб. Мешик:
— Так вы мне напишите письмо о том, кто вас не печатает, и завтра у вас будет наш товарищ. Вы передайте ему письмо ко мне и дадите ему переписать номера ломбардных квитанций.
Я попрощался с ним и пошёл.
А тот, кто отобрал у меня пропуск и запер его в ящик письменного стола, с такой яростью и тёмной ненавистью в восточных глазах смотрел на меня, а рука, рука палача, отдавала мне пропуск.
Я, не попрощавшись с ними, вышел.
А через некоторое время та рука, которая сказала своим благовестным жестом: "Сосюру не трогать", вернула мне из далёкой заснеженной тайги мою жену.
Это уже было после разгрома Берии.
LXVII.
Вечно будут сиять в окнах звёзды легендарного Сталинграда, где начался гигантский разгром синемундирных нападавших, кровавых слуг ночи человечества, которые хотели поглотить наше солнце.
Вечно будет сиять в веках знамя побед, взлетевшее над пожарами фашистского Берлина, как багряная птица отвоёванного счастья миллионов.
Вечно сиять стягам народной власти над столицами свободных среди свободных, кому миллионы красных победителей протянули светлую и добрую руку помощи на Западе и на Востоке.
С вечным отблеском последнего взлёта мировой победы в сердцах мы живём и творим Коммунизм.
И никакие атомные и водородные грозы не остановят поступь миллионов к вершинам всечеловеческого счастья. С каждым днём мы всё сильнее, а враги мира — всё слабее.
Это так, как ещё во время гражданских боёв юноша, красноармеец, попавший в плен к белой смерти, сказал обезумевшим врагам, это было в дни агонии контрреволюции:
— Мы все прибываем, а вы все малеете...
Так. Мы всё прибываем, а враги всё мелеют, и это уже не в масштабах бывшей России, а на всей земной планете.
И как-то на фоне гигантских событий во всём мире немного странно и неловко говорить о судьбе поэта, который вышел из золотой Третьей Роты и снегами Красной Зимы шёл сквозь огненные контрасты грозы, гремевшей над Родиной, шёл и идёт с миллионами весны миллионов, с пятиконечной звездой на челе и в сердце.
Я — капля в багряном океане народной борьбы, и во мне, его капле, отразилась вся его красота и величие, и во мне ревели его бури, когда он шёл грозными валами на вооружённый штурм крепостей старого мира, и во мне он сияет чудесной красотой в эти дни, когда идёт на трудовой штурм старого мира во имя Мира и Коммунизма.
Послесловие
В клубе Совета Министров было собрание актива советской интеллигенции, которое вели писатели.
Собрание было посвящено итогам работы XX съезда нашей партии.
Все радостно приветствовали всё то, что гениально наметил исторический съезд победителей ночи.
Было торжественно и празднично.
И вот выступает Корнейчук и в своей речи, между прочим, сказал:
— Напрасно критиковали Сосюру за стихотворение "Любите Украину".