Наша сотня по очереди стоит в карауле, и мы — на броневике... К нам прислали сечевых стрельцов 1 в касках и с пулемётами... Ждём... А в селе лают встревоженные собаки, без конца лают... Значит... идут...
Прибежали казаки из разведки... Наткнулись на дозор "7-го советского полка..." И вот близко, совсем близко от нас показались цепи красных... Они смело и прямо шли во весь рост прямо на нас...
— Огонь!
Пушка бешено ударила прямо по цепи, и я закружился в огне боя.
Рядом со мной строчили пулемёты, ружья, и после каждого удара пушки мой рот машинально подскакивал... Хорунжий не прятал головы и чуть не застрелил меня, когда я никак не мог открыть цинки с патронами... Наши пулемёты били с перебоями ("осечка"), большевистский пулемёт тоже красиво застрочил, даже каким-то мотивом... Ну так тонко и красиво, что мы все даже засмеялись... Я обжигал пальцы о горячее от стрельбы дуло своей винтовки...
А пули поют тонко и сладко...
Наши ружья бьют гулко, а большевистские — будто бумажные хлопушки: пак, пак... Это звуковой обман... Все ружья бьют одинаково...
Красные начали стрелять уже с тыла... Наш броневик отступает... Что же те, что в цепи, что лежат одиноко на снегу, когда броневик отступает?.. Когда мы проезжали мимо водокачки, красные били по нам уже прямо с неё... Как они не засыпали нас бомбами с моста, я до сих пор не знаю. А ведь они были на мосту, над нашей головой...
Броневик подошёл к станционному перрону, на котором спокойно и важно стояли пулемёты, а мимо быстро и тревожно, колоннами, отступала наша пехота... Слышались голоса старшин:
— Не волнуйтесь, господа казаки...
— Не волнуйтесь, господа казаки...
А казаки с сумками и ружьями за плечами шли в темноту... Наш броневик стал на мосту через Ворсклу. Мы прикрываем отступление. Нашу сотню сменили, и я мёртво заснул в вагоне... Констанция мне не снилась. Вдруг сквозь сон... пушечный удар... один и другой... Испуганно застрочил пулемёт, и я под крики "К оружию!" вскочил с койки...
Слышу... едем... Стрельба замолкла...
А было вот что.
Уставшие от боя караульные на броневике заснули, а красные колоннами подошли к нам и уже начали хвататься за ручки броневика, когда их случайно увидел наш взводный, вышедший из вагона оправиться, и крикнул: "К оружию!.."
Красные под нашим огнём отхлынули за насыпь и залегли в цепь.
Снега... ночь... поле... и печаль колёс... Куда мы едем?.. Старшины нам говорят, что мы воюем за Советскую власть, а крестьяне через каждые пять вёрст рвут нам железную дорогу... В Кременчуге наш полк (2-й курень, наш 3-й) разоружил Болбочана, а газеты писали, что это сделали сечевые стрельцы. Болбочан хотел подарить нашу армию Деникину 2.
В Кременчуге мы пошли в баню... Впереди шли бунчужный и гармонист... Они как-то смешно покачивались в валенках... Когда мы подошли к бане, помылись казаки 1-го куреня... В баню все шли при оружии, и чётко, под покачивание штыков, они запели:
Мы гайдамаки, все мы одинаковы...
Мы ненавидим путы и ярмо.
Шли деды на муки,
пойдут и правнуки,
мы за народ жизнь свою отдадим...
"За народ?.." Ещё много было телят, которые думали, что мы идём за народ. Я тоже думал, что мы идём за народ... Что большевики — шовинисты. Особенно нас возмущало, что нас за то, что мы говорим на своём языке, называли буржуазными лакеями. А наш полк в Нивах был весь большевистский... Потому он и был самым боевым во всей петлюровской армии, и большевики всегда не выдерживали нашей штыковой атаки... Потому и не любил нас очень любимый полк Петлюры, мазепинский полк... Несколько раз почти доходило до боя с мазепинцами, которым мы срывали погоны. Потому мы и не отступали через Киев... Потому и никогда не приезжал в наш полк Петлюра, который спокойно чувствовал себя только среди мазепинцев и сечевых стрельцов...
Из Кременчуга мы поехали бронепоездом в разведку в направлении Полтавы. Было тяжело и страшно сидеть в вагонах и ждать смерти. Потому что везде же партизаны, и в любую минуту нас могут отрезать от Кременчуга. Мы сидим в вагоне, у всех настроение невозможное. А один казак так жалко и жалобно ругался и ныл передо мной, что я не выдержал и сказал: "Да замолчи ты. Тут и так тошно без тебя..." А он всё ноет... И было противно смотреть на его испуганное, полное боли, вспотевшее лицо. Бунчужные нашей и 9-й сотни были большевистскими агитаторами. Бунчужный 9-й сотни, низкий и русый, говорил: "Надо не ныть, а делать дело". Чувствовалось каждую минуту, что все схватятся за оружие и начнут бить старшин. Сотенный Глущенко предупредил нас. Он выхватил свою кубанскую саблю и, махая ею перед нами, начал кричать:
— Я не хочу быть сотенным у бандитов!
Ребята ещё не были готовы, без оружия, и мы бросились от него бежать, но в дверях застряли. Бунчужный нашей сотни спокойно стал в дверях с ружьём и ждал. Куренной Линевский успокоил Глущенко, и тот его послушал. Когда мы приехали в Кременчуг, наши бунчужные исчезли: был дан приказ их арестовать, но они об этом заранее узнали и скрылись.
XL.
Знаменка. Февраль 1919 г.
Несколько дней мы стоим на Знаменке. Нас со всех сторон окружили красные... Григорьев нас предал, перешёл на сторону красных... Его штаб на сахарном заводе... Оттуда его броневик начал бить по Знаменке. Наш курень в заставе. Наша цепь идёт вперёд. В лесу. Ночь. Наш броневик отвечает на далёкие удары... Григорьев бьёт по пути, который идёт на Цветково, хочет разбить рельсы...
Мы идём и тихо пересвистываемся, чтобы не потерять связь... И вот чёрную тьму перед нами тихо и жутко прорезала ракета... Мы снова вышли на железнодорожное полотно. На левом фланге началась стрельба... Мы покорно упали на колени и приготовились... Стрельба так же, как и началась, замолкла. Оказалось, что на нашу цепь наскочила конная разведка, и во время стрельбы был смертельно ранен один наш казак, а у одного конника нашей пулей сбило шапку... По той шапке мы потом узнали, что это была разведка нашего полка...
Наутро мы должны наступать на сахарный завод, где григорьевцы. Распространяются слухи, что григорьевцы совсем не готовы, что они только пьют и гуляют... Мне не верилось... Я чувствовал грозу, которую ветер доносил из-за леса... Я чувствовал, что григорьевцы идут...
От будки машиниста к нам на пульман был проведён телефон.
Наш броневик прямо и смело выскочил из-за леса... У завода дымил вражеский броневик, а сбоку было множество григорьевцев, словно муравьёв; увидев нас, они начали быстро-быстро бежать назад... Пулемётчик схватился за ручки пулемёта, но он не работает...
И как же начало по нам бить...
Снаряды с шумом проносились над нашими головами, и каждую минуту чувствовалось, что прицел становится всё точнее и точнее. Мы все присели... Невозможно было высунуть голову... Вперёд ехать нельзя, потому что рельсы уже разбиты...
— Назад!
— Назад! — кричим мы все... Телефон испорчен, и броневик идёт вперёд, туда, где снаряды бьют прямо по рельсам, и видно, как шпалы чёрно и разрозненно летят в небо... Наконец машинист услышал команду, и броневик медленно, под ураганным огнём, начал отходить...
— В цепь!
Казаки выскочили и побежали в цепь, а я сказал куренному, что плохо себя чувствую, что у меня болит живот, и остался на броневике. Я испугался...
Но мне было стыдно перед самим собой, и я, взяв две коробки пулемётных лент, понёс их вдоль железной дороги к цепи... Шёл я почему-то в выемке сбоку от рельсов... Враг бьёт... раз — по броневику, а три — по цепи, раз — по броневику, а пять — по цепи...
Передо мной с правой стороны прямо о рельсы будто великан с силой швырнул кучу разбитого шлака... Снаряд... Я упал и чуть не свернул себе шею... Поднялся...
Но с коробками пришлось идти, нет, бежать назад, потому что казаки и старшины с круглыми, вытаращенными, полными смерти глазами бежали назад...
— Отступай!..
Тяжело и печально, под уже сосредоточенным огнём врага, мы начали отходить. Враг бил по дыму... Хорунжий повернул пушку дулом вниз и начал бить по рельсам... Григорьевцы обходят нас, может, уже обошли... Они хотят перерезать нам дорогу на Цветково... И пока на станции переводили стрелку, во мне всё дрожали слова:
Силой прекрасной, могучею...
Силой прекрасной, могучею...
и я от нетерпения и ужаса, что мы не успеем проскочить, не мог устоять на месте...
Стрелку перевели, и мы быстро двинулись...
Когда мы поравнялись с селом, оно было у нас с левой стороны и уже чернело от григорьевцев... Мы думали, что они где-то уже положили на рельсы пироксилиновые шашки... Но броневик летит... Видно, как из хат вышли девушки... Смотрят, щёлкают семечки... Под огнём, присев в броневике, даже не отвечая, мы...
Проскочили...
Смотрим назад... А за нами летит поезд необученной части быстро-быстро... Невольно хочется, чтобы он проскочил... Там же деньги, обмундирование, раненые казаки...
Смотрим назад... а летит только один паровоз, состава нет... Григорьевцы не успели подложить пироксилин под паровоз, но под вагоны успели, а может, бомбами разбили сцепку...
Второй курень должен был выгрузиться и после нескольких атак выбил григорьевцев из села... До самого сахарного завода бежали григорьевцы... Полк весь проскочил... Только деньги григорьевцы всё-таки отбили.
Когда казаки второго куреня после первой атаки разбито бежали к эшелонам, из одного двора выбежала старенькая бабушка и закричала на них...
На Цветковой или на какой-то ближайшей к ней станции наш пьяный сотенный стрелял прямо в публику и ранил одного гражданского в бедро, просто так, ни за что.
На Христиновке всё время где-то сбоку били броневики, но мы в бою не были.
Через Жмеринку мы ехали под видом эшелона больных сыпным тифом: на вагонах мелом было написано "Сыпной тиф", хотя ни одного больного тифом у нас не было. Мы смеялись, играли в карты и пили спирт, разводя его водой. Пьяный каптёр даёт мне кружку спирта. Я спрашиваю:
— Разведено?
— Разведено, разведено... — говорит...
А в кружке ведь не видно. Я залпом выпил, и как начало во мне гореть... словно кто-то изнутри рвал меня раскалёнными когтями... Я когда-то проходил в сельскохозяйственной школе на станции Яма, что если купоросное масло или азотную кислоту разводить водой, то их сила слабеет. Я начал быстро и много пить воды. Стало легче.
Каким бы пьяным я ни был, я всегда был тихий и смирный, только плакал, чтобы никто не видел, по своему селу и Констанции...