И не стало Виноградова... Только шапка подпрыгнула вверх и упала на тело, полная крови. А две женщины, проходившие мимо, от испуга сели прямо в грязь.
Оставалось большевикам захлопнуть отдушину между Смотричем и Каменцем, и нам — конец. Но в эту отдушину хлынула галицкая армия, выгнанная поляками из Галичины. Они перешли Збруч, и, когда наши цепи безнадёжно бежали назад, послышалось "стой!", и в наши цепи синими фигурами влились галицкие цепи...
Красные подумали, что это немцы, и начали панически отступать.
XLIII.
Что пан сотник скажет, то для казака закон. Казаки — телята. Я и думаю: когда я буду паном сотником, меня будут слушаться казаки. И я перейду к красным со своей сотней. По полкам было приказано национально сознательных казаков с образованием за четыре класса гимназии посылать в Житомирскую юнацкую школу, которая стояла тогда в Смотриче.
Долго, будто что-то чуял, не хотел есаул полка дать мне командировку, но я его упросил.
Конечно, если бы в школе был экзамен, я бы провалился, но мне поверили на слово, и я стал "будущим старшиной". Это было в июле 1919 года. Мы стояли в Смотриче.
Когда была мобилизация, меня поставили на мосту проверять документы у мужиков; я ни у кого документов не проверял. Все проходили мимо меня, а я стоял и только грезил о Констанции... Одному мужику, хотя и знал, что он будет бить нас, а не "ворон на огороде", как он говорил, я дал обойму патронов. Он обещал мне за них принести хлеба, но хлеба не принёс. Обманул меня.
Когда мы взяли Киев вместе с деникинцами 1, был торжественный праздник. Нас выстроили на площади, и наш сотенный Зубок-Мокиевский с русским акцентом начал неискренне говорить нам, что в Киеве кацапов уже нет. Кацапами он считал большевиков. Кто же тогда, по его мнению, были деникинцы, которые вместе с нами вошли в Киев?..
Этот Зубок-Мокиевский был знатоком своего дела. Он цифрами доказывал, что войн на свете чем дальше — тем больше. Это был поэт милитаризма.
Форма у нас была такая. Жёлтые сапоги, синие галифе с тонкими белыми кантами, френчи защитного цвета с наплечниками, обычными погонами "в зародыше", и фуражки германо-польского образца с тупыми козырьками. У старшин было всё так же, только лампасы на галифе широкие, серебряные знаки отличия на рукавах, серебряные воротники и такие же хлястики на фуражках.
Строевой устав, утверждённый Симоном Петлюрой, был просто переведён с немецкого.
Зубок-Мокиевский говорил нам, что армия должна только воевать и готовиться к войне, а политика — не её дело. Армия должна быть аполитичной и в военной технике быть европейской армией. В Смотриче юнаки, ещё до моего поступления в школу, подавили погром, который устроил наш конный полк, название его я забыл. Юнаками было расстреляно 25 конников. Евреи целовали юнакам руки.
Да. Ещё в санитарном поезде я читаю русскую книгу. Подходит ко мне старшина и говорит: "Вы чего читаете кацапскую книжку? Мы же с кацапами воюем".
Я ему ничего не сказал. Не мог же я ему сказать, что просто нечего читать и книга интересная. Его ведь не обманешь.
А: "Учитесь, братья мои, думайте, читайте. И чужому научайтесь, своего не чуждайтесь" 2.
Он в пылу борьбы даже это забыл. А со старшиной спорить же нельзя.
А Зубок-Мокиевский на муштре, когда надо было отдохнуть и покурить, говорил нам:
— Спо-о-очить.
— Можно па-а-лить.
И говорил не "прошу", а "проше". Словом, польско-русско-украинская мешанина. Сам он граф. Однажды к нам приехал начальник школы Вержбицкий. Он красиво и каменно сидел на норовистом коне. И наши сотни под музыку проходили мимо него и на его приветствия и похвалы отвечали в ногу:
— Слава Украине!
Наша сотня неправильно отвечала "Слава Украине", не в ногу, и Зубок-Мокиевский гнал нас бегом аж на гору. Он бежал рядом с нами и хрипло кричал: "Загоню, сукины сыны..." Видишь, когда волнуется, говорит по-русски. Но он ведь бежал вместе с нами. Он уже пожилой, а мы молодые, полные сил парни: кормили нас хорошо, но мало, и мы ещё пекли и ели кукурузу. Ясно, что он запыхался быстрее нас. Команда:
— Шагом! — И мы, в душе смеясь, стройно идём полем Подолья.
Нас воспитывали декоративно.
Мы постояли ещё в Цивковцах, в имении Римского-Корсакова 3.
А осенью двинулись к Каменцу.
У меня в этот день, как назло, вскочил чирей под коленом, и у меня не было сил разгибать ноги. Я положил ружьё на дроги и хотел ехать на них. Но Зубок-Мокиевский увидел меня и отправил в строй.
Я семь вёрст шёл, хромая, и только в Каменце расходился.
Нас разместили в духовной семинарии. Мы ходили в караул к "высокой директории" 4. Юнаки очень любили козырять, отдавать честь. Они делали даже так. Редко ведь на улице встречаются старшины, которым надо козырять. Так они в воскресенье пойдут в парк и группами ходят, козыряют друг другу. Будто встречаются случайно.
Меня, как недисциплинированного, не ставили возле кабинета Петлюры, а всё в его саду. Была осень, и я "хорошо" стерёг Петлюру: залезу в соседний сад и ем себе груши. Они холодные, хорошие. Я дошёл почти до безумия и хотел заколоть "украинского Гарибальди", как писали о нём итальянские газеты. Петлюра в профиль очень походил на Раковского 5.
Когда мы шли по городу, украинская интеллигенция кричала нам "слава" и осыпала цветами наши стройные, будто вылитые из меди, ряды. А Зубок-Мокиевский, когда никого из барышень нет, молча идёт рядом. Как только увидит барышень, сразу начинает кричать на нас:
— Головки выше!
— Руки...
— Штыки...
И однажды нашу охрану усилили галицкой жандармерией, охраной республиканского строя, и я стою ночью на одном углу улицы, а на другом галичанин. Я начал говорить с ним о политике, и мы сошли со своих мест, вернее, галичанин подошёл ко мне. А на посту ведь нельзя разговаривать. Как раз был раскрыт заговор белых против Петлюры.
Вдруг слышу из кустов голос Зубка-Мокиевского, он тогда был караульным старшиной:
— А это что такое?..
Подбегает ко мне и кричит, топая ногами, что я не юнак, а баба, и что он откомандирует меня назад в мой полк. Для каждого юнака это было крахом карьеры, а для меня — смертью моей чарующей мечты. Я спокойно сказал:
— Пан сотник, вы меня ещё не знаете.
Наутро Зубок-Мокиевский шутливо обращался ко мне и не вспоминал о моём полке. Однажды я увидел в кино Констанцию. Только у Констанции голубые глаза, а у этой чёрные. Как я призывно ни смотрел на эту, она не обращала на меня внимания и смотрела куда-то в сторону. Когда я был в карауле у военного начальника, я видел махновцев, которых Махно с обозами передал нам. Они были в лохматых шапках. Я разговорился с ними, и когда они узнали, кто я, сказали мне:
— Какого же черта ты сюда попал? Тебе место у батьки Махно.
Они говорили, что воюют "за хлеб и волю".
Однажды мы сидим босые. На муштре сбили сапоги. Была уже осень. Ждём сапог. К нам пришёл Петлюра. Я видел его очень близко. Он сел на подоконник, расспрашивал нас о нашей жизни и шутил с нами.
В официозе директории "Украина" печатались стихи Стаха, Черкасенко 6, и Елены Журливой 7. Я очень завидовал Елене Журливой, потому что Владимиру Самийленко 8 какие стихи ни дам, он кладёт их в карман и "забывает" о них. Вот хитрый дедушка. Чтобы не обидеть меня отказом, он прятался за свою рассеянность.
Первый поэт, с которым я познакомился, был В. Самийленко. Мне было очень приятно прикуривать сигарету от его трубки... Я даже дрожал от наслаждения. Это же от трубки великого поэта...
Вот начало одного стихотворения, которое Самийленко "забыл" напечатать:
Красный флаг смеётся в выси,
и тела рядами лежат...
Поют пули, и сердце бьётся...
Не могу встать, не могу встать...
1919
В школе галицкие профессора и старшины воспитывали нас в сугубо националистическом духе.
В школе я написал на русском языке поэму "1918 год", которую посвятил товарищу Ленину. Эту поэму я читал юнакам. Один юнак сказал:
— А ведь правда. Они нас за это и бьют.
Помню конец этой поэмы:
...Холодный стон минут...
нарву я черных лилий,
из них сплету венок для нашего вождя.
Целует щеки мне холодный воздух синий,
и поезда бегут, сверкая и гудя...
1919
Галичане перешли к белым... Наша армия начала таять, как воск. Наши казаки массами начали переходить к белым. Потому что комсостав был из русских офицеров, сбежавших от большевиков, которые были только при штабах, пьянствовали и только и знали, что носить красивые галифе и "получать средства..." О казаках, которые за них умирали, они под звон рюмок и поцелуи проституток говорили:
— Пускай воюют, этого гною для нас еще хватит.
Ноябрь 1919 года.
Наступает армия Слащёва 9. Все панически бегут.
Офицерский броневик, который первым подошёл к Жмеринке, галичане встретили музыкой.
Ещё бьётся только шестая отдельная запорожская дивизия, в состав которой входит и 3-й гайдамацкий полк. И вот нас, 800 юнаков, Петлюра бросает на оборону подступов к Проскурову, а сам бежит в Польшу.
Когда мы выступали, был бешеный ветер... Мы выступаем на фронт, а поляки занимают Каменец. Мы — на новом плане города, а они уже на старом. Чуть не дошло до боя с поляками. Юнаки выставили заставу, и я был в дозоре... Было темно и ветрено...
Польские жолнеры высадили из автомобиля наших министров Швеца и Макаренко. Автомобиль забрали, и наши министры пришли пешком по грязи на вокзал.
Тогда же чуть не было боя.
Нас погрузили в эшелон. В Проскурове нам всем выдали длинные кожухи с воротниками аж до плеч. В кожухе — не в шинели, тепло. Я в Проскурове встретил товарищей из бывшего своего полка, 3-го гайдамацкого. Они напоили меня "николаевской" — и я пьяный еду на фронт.
Нас выгрузили в Богдановцах... Сидим на станции... Как — "ббамм"!
Броневик "1-го офицерского Симферопольского полка" начал бить по нам. Бьёт по водокачке.
Стрелочник испугался и с криками: "Ой, пропал, пропал!" — бросился от нас бежать... Его поймали, положили, спустили до колен штаны, уложили на живот, и юнак из гайдамаков спокойно и размеренно начал наказывать его шомполом...
Мне было противно слушать мягкие удары шомпола и стоны железнодорожника.
Зубок-Мокиевский кричит:
— 1-я сотня, вперёд!
Я был в первой сотне.Рассыпались в цепь и начали наступать железнодорожным полотном."Коршун" отступает и бьёт по нам. Идём через леса, оврагами, снегами... А он всё бьёт...
Ещё в Дунаевцах я набрал полную сумку сахара.