Красные прислали к нам делегацию. В ней был казак нашего полка, захваченный в плен красными, когда мы сдавали Полтаву.
Его взяли на броневике. Он был с оселедцем и в широченных красных штанах. Как редкий и комический экземпляр, красные его не расстреляли, а только, выстроившись, каждый хорошенько дёрнул его за оселедец.
Я был счастлив, мне было радостно. Я не знал, что мы и не думаем переходить на сторону красных. Когда я взволнованно и радостно говорил есаулу полка, что мы переходим к красным, в его суженных до макового зёрнышка зрачках на меня глянула смерть... Красные не дураки, сразу раскусили нас, и мы начали панически отступать под их ударами к Вапнярке.
Я ещё раз увидел того красивого парня, героя-бунчужного, который на Лозовой перед боем с махновцами так радостно и неосторожно кувыркался на снегу. Его принесли к нам в вагон. Он был тяжело ранен в ногу, бок, руку и ключицу. Когда ему делали перевязку, он только кусал руку и молчал, а потом спокойно попросил у врача закурить.
Меня с летучкой раненых и тифозных казаков командируют к санитарному поезду отдельного запорожского полка.
Вагон второго класса. Уже под Раздельной нас окружили красные повстанцы.
Сестра милосердия перевязала пулевую рану на руке у старшины. Этот старшина, полный и перепуганный, убежал из-под расстрела. Он был в селе, и повстанец повёл его в овраг расстреливать. У повстанца была австрийская винтовка, и по тому, как тот возился за его спиной с затвором, старшина понял, что он не умеет стрелять, и побежал...
Пуля попала ему выше локтя... Под бинтом проступала кровь, и задыхающийся голос старшины врезался в мою память...
Голос — из смерти...
Вечер... Повстанцы всё ближе... Вокруг уже идёт стрельба...
Я пошёл в купе сестры милосердия... У неё были индусские глаза и бледное лицо, полное смерти... Я начал читать ей свои стихи. Она спросила меня:
— Ты не болен? Я сказал:
— Не знаю.
Она осмотрела меня и оказалась со мной близка... Смерть заглядывала в окна. Повстанцев отогнали.
На Раздельную прибежало несколько старых гайдамаков из моего куреня. По инициативе бунчужного Натруса наш курень и 4-й перешли на сторону красных где-то под Вапняркой. Они разоружили старых гайдамаков и старшин и арестовали их. Некоторым удалось бежать.
Одесса была захвачена красными, и с Раздельной мы повернули на Тирасполь. Когда мы были ещё на Бирзуле 1, я на перроне видел греческого офицера, который заносчиво ходил по перрону и смотрел на нас как на что-то низшее. Их броневик должен был пойти на Голту в бой с григорьевцами.
На Раздельной были румыны. Но они бежали с Раздельной, когда фронт с двух сторон, от Одессы и Бирзулы, начал приближаться к станции. Мы в Тирасполе. Вино и мамалыга. Я пошёл смотреть на французов, которые биваком расположились недалеко от города. Они были чистые, румяные и синенькие. Спокойно смотрели на нас эти розовые и гигиеничные дети. Они были такие спокойные... А мы?
Я уже при санитарном поезде. Мне дали два вагона тифозных, и я сам заболел тифом.
Меня бросили, как собаку, в вагон на полку. У меня высокая температура, а санитар целует меня, пьяно плачет и даёт мне есть солёную колбасу... Я вышел из вагона... Идёт главный врач санитарного поезда:
— Ты чего вышел из вагона?
— А почему вы меня бросили, как собаку, без всякой помощи? Пока здоровый, так и нужен...
— Иди ложись в вагон.
— Не пойду. Положите меня в мягкий вагон.
— Иди, а то шомполов дам.
— Да вы не забывайте, что я из гайдамацкого полка...
— А... так ты так? Ну, я с тобой посчитаюсь. А сбоку рядом стоит штабной эшелон, и старшины в новеньких галифе, гуляющие возле блестящих вагонов, кричат в нашу сторону:
— Гоните их в шею.
Я пошёл и лёг в вагон.
К румынскому королю поехала делегация, чтобы нас пропустили в Румынию... Недалеко — стрельба. Горят эшелоны, подожжённые казаками...
Наконец едем через мост на Бендеры... Запрещено выглядывать из окон под угрозой смерти.
В Кишинёве мы долго стояли на станции.
От высокой температуры я говорил тонко и жалобно. Перед глазами у меня всё плывут какие-то жёлтые цветы и Констанция... А сестра милосердия вместо того, чтобы подать воды или повести меня в уборную, кокетничает со старшинами-черношлычниками и не обращает внимания на мои слёзы и упрёки...
И вот за нами приехали автомобили, и меня повезли в городскую больницу...
В бреду мне всё казалось, будто красные входят в больницу и снова ранят меня. Я кричу им, что после октябрьского переворота был сотрудником газеты "Голос труда" лисичанского Совета рабочих и солдатских депутатов, и декламирую им своё стихотворение: "Руку, товарищ, и в бой беспощадный..." Но они не слушают и продолжают наступать на меня...
Однажды, это был кризис, сестра послушала мой пульс и как побежит от меня. Она быстро вернулась и ввела мне камфору возле сердца. Я страшно бредил о той минуте, когда с наслаждением буду пить воду. Потому что вода была такая противная. Когда я начал выздоравливать, подошёл к одному старшине, возле которого было полно грецких орехов, и попросил у него хоть немного. Старшина не дал мне орехов.
После тифа я вместе с выздоравливающими еду последним эшелоном через Буковину в Галицию.
А румыны... У их кавалеристов на постолах шпоры, старшие бьют их по лицу, и они только покорно подставляют свои смуглые физиономии, а потом молча вытирают кровь из носа. Уж слишком покорные эти цыгане. Их старшины — феодальные мужики: пудрятся и затягиваются в корсеты. Ходят по перронам с блестящими стеками. Нас не отпускают от эшелона даже купить мамалыги. Одного нашего старшину, который пошёл купить мамалыги, румынский часовой прикладом пригнал назад. Я радуюсь тому, что хоть здесь мы одинаковые. Потому что в Проскурове ещё была старшинская столовая, и вообще наши старшины были очень привилегированными. А казаки — это было что-то низшее, безмолвное. Да и не очень разговоришься, когда полковник Маслов после проскуровского погрома говорил казакам:
— Кто будет агитировать за большевиков, даю право каждому казаку стрелять.
И вообще, что пан сотник сказал, то и закон: у казаков ведь не было права высказывать свои мысли. Они только молча думали про себя.
После тифа я ходил словно мертвец. Ноги у меня будто налило свинцом, даже через рельсы было трудно переступать, а под вагонами я мог только пролезать на четвереньках. Не было сил держать туловище согнутым.
Мужики в Буковине летом ходят в кожухах, забитые и покорные. Сбоку я видел Черновцы на горе и чудесный железный мост. Издали и сверху он казался таким лёгким и прекрасным. Залещики, Тарнополь.
Ставили пьесу "Бурлака" с участием Садовского 2. После Садовского ещё никто из артистов так властно не захватывал меня. Галицкие мужики ждут большевиков, которые должны дать им землю. Галиция печально промелькнула.
Только часовни, униатские церкви и приветствие:
— Слава Иисусу.
— Во веки слава.
Я выйду в поле и пою:
Подуй, ветер, с Украины 3, где покинул я девушку...
Через Волынь наступаем, через Чёрный Остров на Проскуров. Когда мы снова вошли в Проскуров, я на дороге, возле белгородских казарм, увидел тело мадьяра... Он синевато и одиноко лежал в грязи на дороге... Кажется, он был в погонах, и один был оторван... Почему они мне такие родные?.. Может, потому, что я по матери мадьяр? Мы дошли до Деражни, а дальше... грехи не пускают... Только налётами захватывают Жмеринку. Славится Запорожская Сечь с батьком-божком во главе. Это романтические и глупые фигуры.
Когда их, красиво одетых, бросили в бой, была роса, и они, чтобы не запачкаться, не хотели ложиться в цепь... Многие из них полегли от красных пулемётов.
Пушки тупо, монотонно и всё в одном месте бьют по линии на Староконстантинов и Деражню... Это две самые крайние точки, до которых основательно могли дойти наши.
Когда Деражню захватили, казаки возле эшелона наскочили на запоздавшего мадьяра, который, увидев их, взял бомбу, снял с неё кольцо и прижал к себе... Он погиб на месте.
Мы всё крутились между Деражней и Проскуровом...
Главный врач Акулов был такой: когда красные отступают, он за Украину, когда же мы — он большевик. А фельдшер Чепурный — всё равно, наступают или отступают красные, — был красным. Он восторженно рисовал мне героизм красных, которых окружили фронты, а они всех бьют. И доказывал мне с цифрами в руках, что по сравнению с рабочим крестьянин — мелкий буржуа.
А главный врач, потому что получал денег больше всех, говорил, что каждый сам за себя, и был очень скупой. Он только со мной не был скуп, потому что я часто читал ему свои стихи, которые он очень любил слушать. С нами был и поп. Это был мелочный и вредный человек. Когда раздавали хлеб, а давали нам его очень мало, он норовил отрезать себе больше всех. Когда же красные приближались, он хватал свой чемодан, испуганно бегал по хате и кричал:
— Да куда же его? Ой, боже мой! Да куда же его?.. Ещё врач Акулов хорошо обращался со мной потому, что я из рабочих. Ведь мы несколько раз всем околотком хотели перейти к красным.
Отступаем на Каменец-Подольский. Лето. Наш обоз тихо едет. Вдруг низко над землёй летит аэроплан, и из него на солнце что-то блеснуло. Все — врассыпную.
А я бегу прямо на блеск, потому что он был бумажный. Радостно бегу по ржи, через болотистый овраг... Листовки.
Я схватил две. И, пока добежали ребята, которые уже всё поняли, успел прочитать. Одна была воззвание: "Все в Красную Армию", а другая:
"Приказ рабоче-крестьянской Украины по петлюровской армии". В ней было написано примерно так: "Сдавайтесь. Вы окружены. Переходите группами с белыми флагами. Мы знаем, что вы обмануты Петлюрою. Если же вы будете защищаться с оружием в руках до конца, то никому из вас пощады не будет". Подписей не помню. Отступаем на Каменец. Часто в газетах писали о старшинах, которые с большими деньгами бежали за границу. Наш полковник Виноградов тоже хотел бежать с большими деньгами за границу. Но казаки его арестовали и расстреляли. Это было так.
По дороге, по грязи два казака вели нашего полковника. Он, словно это его не касалось, шёл впереди конвойных с руками в карманах и задумчиво склонённой головой. Он был кубанец и очень боевой. Он любил мучить красных. Один казак из конвойных тихо навёл карабин в голову полковника...