Кони вбежали прямо в царину, в открытые ворота, а тыква за возом покатилась себе тоже через ворота.
— Панич, тыкву потеряли! — крикнул неразумный сторож у ворот и побежал ловить тыкву, чтобы угодить своему паничу.
— О ехидна, о мегера! О порождение сатаны! Это не Венера, — это сам сатана в плахте! Пусть громовержец с Олимпа поразит тебя стрелами вместе с твоими чёрными бровями. Ой ведьма же! Верно, прирождённая ведьма! Умудрилась прицепить тыкву под возом!
Балабуха приехал домой будто убитый. Мать выбежала на крыльцо встречать академиста. Балабуха стал на крыльце и начал трясти свою длинную шинель. Из кармана посыпались маленькие тыковки.
— Что это, сынок? Яблоки выпали, что ли? — спросила мать, поднимая рукой с земли тыковку. — Да это же тыковка!.. Гм… гм… Что это такое? Не дала ли тебе часом Онися тыкву?
Сын только махнул рукой и пошёл в садок. Мать тяжело вздохнула.
— Вот тебе и Онися! Вот тебе и пять коров, и сто карбованцев, — сказала она, ударив руками по полам.
Сын пошёл в садок и долго ходил по тропинкам, пока на дворе совсем не смерклось. Он перебрал в мыслях все события дня, передумал всё: и как встретил Онисю, и как говорил с ней; ему словно и теперь виделись её чёрные, тонкие и густые брови с острыми концами, виделась улыбка, чуть приподнятая верхняя губа, из-под которой и теперь в темноте будто блестели перед его глазами белые верхние зубки, мелкие и тоненькие. Любовь зашевелилась в его душе бурно и шумно, кипела, как крепкое пиво; но он вспомнил тыквы… его гордость всколыхнулась до самого дна сердца и выбросила это чувство, как бурная волна на берег. Ту тыкву видели люди в Чайках, видел сторож у ворот в Хильках, видел погонщик. О нём будут говорить повсюду в округе: его обсмеют.
— Погоди же ты, красная запаска! Разве умру, если не отплачу тебе за своё! Я найду такую красавицу, какая тебе и не снилась, и не мерещилась. Разве же я не философ, не академист?
Мать позвала сына ужинать, а сын не захотел есть и уже поздно вошёл в хату и упал на постель.
2
Харитон Моссаковский не дождался и сороковин по отцу. Справив девятины, он прибрался, подбрился, надел новые, но простые сапоги, немного подстриг кудрявые косы, запряг плохонького коня и поехал в Чайки к Онисе Прокоповичевне.
На той же неделе в Богуславе была ярмарка. На ярмарке были старые Прокоповичи. Они встретились с соседями, и соседи рассказали, что их дочь тайком накидала Балабухе тыкв в воз, ещё и привязала одну тыкву на верёвку под возом. Прокоповичи, приехав домой, накрыли Онисю мокрым рядном, а отец чуть было её не побил.
— Давай тыквы, давай, дочка, да меру знай. Ездили к тебе женихи, так и перестанут, — кричала мать, — а нам не делай стыда перед людьми!
— Не бойтесь, мама, не перестанут! Меня, хвала богу, ещё никто не объехал на белом коне. А если бы кто и объехал, я белых коней не боюсь. А вашего Балабуху я не люблю: он гонористый, смотрит на меня свысока и несёт что-то такое, что я не пойму: кви-кви-кви! кувикает как-то, нечистый его знает, на каком языке! Не поймёшь, то ли он тебя хвалит, то ли смеётся над тобой и насмехается.
Только Онися закончила разговор, как на дворе залаяли собаки. В сенях кто-то спрашивал у наймички: "Батюшка и матушка дома? А панна дома?"
В светлицу скрипнули двери: это вошёл Харитон Моссаковский. Старый Прокопович вышел к нему из комнаты.
Харитон прибрался и причесался. На нём был длинный чёрный тёмно-синий сюртук. Белые воротники были отложные, как у простых шляхтичей. Подстриженные русые волосы закручивались вокруг шеи густыми кудрями. Высокий, тонкий, ровный станом, с белым матовым, немного сухощавым лицом, с ясно-синими глазами, Моссаковский имел деликатную фигуру блондина, хотя руки у него были чёрные и немалые, привыкшие к тяжёлой работе. Небольшие усы и ровные тонкие брови были чуть темнее волос на голове и очень шли к ясно-синим глазам. Несмотря на то что он был дьяком, он не пошёл в пекарню, а смело вошёл в светлицу. В те времена ещё не было большого различия между священниками и дьяками. Дьяки тогда не стояли в очереди в пекарнях или на крыльцах у священников.
Мать с дочерью стояли за дверями в комнате и прислушивались к разговору в светлице.
— Это приехал дьяк из Карапышей, Моссаковский, сын покойного священника вильшаницкого, — тихонько промолвила мать дочери. — Ездили к тебе академисты, а теперь начали ездить дьяки!
— Дьяки напрасно будут ездить ко мне. Чур дурака! Дьячихой я не буду, — ещё тише отозвалась Онися.
Но любопытство взяло своё. Над дверями в светлицу, между косяком и потолком, была щель во всю длину дверей. Онися приставила стул, стала на него и начала рассматривать гостя в дырку. Мать грозила ей пальцем, замахивалась кулаком, что-то сердито шептала, дёргала Онисю за одежду, а Онися стояла и пристально разглядывала Харитона. Насмотревшись всласть, она тихонько, как кошка, слезла со стула.
— Ну что? Какой? Молодой или старый? — не утерпела и Прокоповичка, чтобы не спросить у дочери.
— Молодой, белокурый, высокий, тонкий и говорит очень несмело и тихо, — шептала Онися матери под самое ухо, — но чёрта с два: за дьяка не пойду; у нас высокие пороги для дьяков.
Вскоре из светлицы вышел Прокопович и попросил жену подать водки и закуски, а Онисе сказал, чтобы она вынесла всё это в светлицу.
— Конечно! С чего это я к нему выйду? Не видела, что ли, сроду дьяков? — сказала Онися.
— Да его вильшаницкая община выбрала на свой приход священником. Вот думают ехать в Киев к владыке с прошением. Ты, дочка, не очень задирай нос и поскорее выходи к гостю.
— Раз так! Если будет священником, да ещё в Вильшанице, то выйду, — сказала Онися.
— Прибирайся, дочка, и иди! В Вильшанице церковного поля, левад и сенокосов конём за целый день не объедешь, — приход большой.
Немного погодя Онися вышла вместе с матерью. Моссаковский низко поклонился и покраснел, словно девушка. Он давно видел Онисю, — теперь она казалась ему в десять раз красивее.
Все сели. Моссаковский сел, положил руки на оба колена, словно египетская статуя, и опустил глаза вниз. Он не смел даже поднять глаза на Онисю. Онися обвела его острыми глазами. Он казался ей куда лучше Балабухи.
"То ли он смирный, то ли только притворяется тихим", — думала Онися, водя глазами по его лицу, бровям и глазам.
Хозяин выпил чарку за гостя и подал гостю. Гость выпил полчарки, несмело поставил чарку на стол и, не закусив, снова сел на стул, опустил глаза вниз и положил обе руки на колени, вытянув длинные пальцы. Прокопович завёл разговор о покойном Моссаковском, вспомнил, где они встречались, о чём разговаривали, а гость едва вставлял словцо, едва открывал свои тихие синие глаза. Он не смел даже взглянуть на Онисю.
Разговор прервался. В хате стало тихо. Прокоповичка жалела о Балабухе и явно отбывала гостя, будто барщину, сидя на канапе.
— Были ли вы в нашей церкви? Видели ли наши новые образа? — неожиданно вырвалось у Прокоповича, который сам очень любил образа и картины и почти каждого гостя водил в церковь показывать свои образа.
— Дай, старый, покой с образами! Не успели выпить по чарке, а ты уже с образами.
Прокопович был рад, что есть перед кем похвалиться образами, и таки потащил Харитона в церковь. Он показал ему все новые образа и даже "Неопалимую купину" в алтаре, где был нарисован здоровый куст шиповника или боярышника с красными ягодами: куст пылал в огне, а возле пламени Моисей стоял на одной ноге в сапоге, а другую, босую, задрал к купине, словно грел её у огня; в руках торчал большой мужицкий сапог с длинным голенищем, а за купиной были видны Рось и Богуславская церковь.
— Ой, дивные же ваши образа! Господи, какая красота! — дивился Харитон, крестясь перед каждым новым образом. — Как стану на приходе, так позову того самого маляра, чтобы и мне намалевал и купину, и пекло, и Илию на огненных конях.
— Если бы вы знали, какие там апостолы висят в куполе! Какой там Андрей Первозванный! Я вам скажу, — такого и в Лавре нет. Жаль, что висит очень высоко. Была бы лестница, можно было бы полезть да вблизи рассмотреть, — хвалился старый Прокопович, оглядываясь, нет ли где в церкви лестницы.
Харитон немного засуетился. Он боялся лазить высоко, потому что у него кружилась голова, а отказаться было неловко: он подлаживался под вкус старика, чтобы снискать у него расположение.
— Гляньте, какой огонь в пекле. Ну, таки горит, таки горит, будто черти каждый час, каждую минуту дров подкидывают! — кричал Прокопович.
— Ой господи, как горит, совсем-таки горит, — говорил Моссаковский и перекрестился на пекло.
— А каких чертей выдумал проклятый маляр! Вы, пан дьяк, только присмотритесь; тот, что гонит в пекле нагайкой блудниц в красных ожерельях… угадайте, на кого похож? На кого смахивает?
— Не угадаю. Будто на богуславского станового, — промолвил Моссаковский.
— Так это же он самый! Это и нос его, словно бульбашка, и глаза выпученные, только псяюха маляр поставил ему на голове воловьи рога да прицепил сзади свиной хвост.
— А тот, что лупит кием шинкарей, не угадаете ли, на кого похож? — сказал Прокопович.
— Этого уж не угадаю, — сказал Моссаковский, хотя и догадывался, на кого чёрт смахивал, потому что у него длинные уши очень свисали, а нос задирался вверх.
— Неужто не угадаете? Это же наш столоначальник духовного правления. Как-то я проговорился перед маляром: намалюй, говорю, ты этого хапугу в пекле на самом дне под Иудой, чтобы не брал с нас взяток. Гляжу, а он его и записал в черти, ещё и дал ему кий в руки. Посмотрите, как работает, бедолага, аж язык высунул.
Похвалившись новыми образами, Прокопович был очень рад, что нашёл хорошего ценителя, который понял высокое чайковское малярство. Заперев церковь, Прокопович взял Моссаковского за руку, отвёл его подальше от церкви аж к ограде и показал пальцем на купола.
— Вот присмотритесь-ка к нашим куполам. Что там намалёвано! Да это нам маляр выпер на купола двенадцать малых пророков и четырёх больших. Вот жаль, что нет лестницы! Вот если бы вы вылезли на церковь да рассмотрели вблизи, как он понамалёвывал пророков. Дивно, дивно!
Прокопович оглянулся вокруг, ища лестницу. У Моссаковского затряслись ноги. Тяжёлая лестница лежала на траве и уже заросла бурьяном.
"А что, если старый прицепится, чтобы поставить лестницу, да заставит лезть до опасания или за опасание!" — пронеслась мысль в голове Харитона.
Прокопович бросился к лестнице и начал её поднимать.