Рот у него растянулся, а по обе стороны рта появились по две складки, словно по две ижицы. В академии студенты из-за этих складок подшучивали над Балабухой и говорили, что, когда он смеётся, у него по одну сторону рта набегают супины, а по другую — герундии. Онисе показалось, что Балабуха смотрит на неё свысока и смеётся над ней.
"Погоди же ты, академист! Я тебе наложу в воз самых настоящих тыкв", — подумала Онися, и у неё и вправду появилась мысль подшутить над академистом, наложить ему в воз той самой "хрусты". Онися сама про себя расхохоталась от своей неожиданной мысли.
— Чего вы смеётесь? Вы такие весёлые и счастливые? — спросил Балабуха, тоже улыбаясь.
Скрипнули двери из сеней. В хату вошла матушка. Она увидела, что молодые люди оба смеются, и подумала, что всё уже устроилось как надо.
— Вот я будила, будила своего старого, да так и не добудилась, — весело промолвила матушка, — коли ваша ласка, выпьем по чарке да пойдём на пасеку, в садок, — может, вместе разбудим старого.
Матушка налила по чарке, выпила сама и угостила Балабуху. Балабуха стукнул чарку до дна и с аппетитом съел пирог, словно после очень тяжёлой, но хорошо законченной работы.
— Может, выпьем ещё по второй? — спросила матушка.
— Нет, спасибо вам, паниматка, — весело сказал Балабуха, — est modus in rebus, [4] как говорил Гораций, — всему есть мера.
— Вы всё по-учёному говорите, а мы люди простые и просто водочку пьём, — сказала матушка.
Матушка взяла бутылку и тарелку с пирогами и повела Балабуху в садок. Онися выскочила в комнату, закрыла за собой двери и перед дверями передразнила Балабуху, изо всей силы вывернув нижнюю губу.
Сразу за домом рос старый роскошный сад. Старые яблони, груши и черешни густо покрывали террасу, как старый лес. Под густыми ветвями по чистой, как бархат, траве была протоптана тропинка к пасеке. От террасы гора круто спускалась к самой Роси, а по горе, словно случайно прицепленные, торчали старые груши и яблони. С горы до самого низа были видны старые стволы деревьев, которые будто подпирали густоту ветвей и листвы, словно зелёный потолок. В одном месте на краю террасы густо разрослись сливы, как молодой лес. В конце садка густой вишняк будто ухватился за крутой бок горы и повис над обрывом, как густое зелёное руно. Солнце повернуло на запад и бросило свет сбоку. Горячие лучи ударили в бок горы, рассыпали золото по зелёному косогору, прошили сад насквозь золотыми нитями, пронизали каждую ветку, каждый листок, облили светом старые стволы, легли на зелёной крутой горе длинными золотыми прядями. Вся гора, весь сад светился и сиял насквозь сверху донизу. Глаза тонули в зелёно-золотой глубине и останавливались на густых зелёных вербах над водой, на блестящей тихой воде. А за Россю, на подоле, будто отдыхал густой дубовый лес, как тёмно-зелёный бархатный ковёр, чьи тёмно-зелёные верхушки были облиты солнцем.
— Какой у вас, паниматка, рай! — крикнул Балабуха, заглянув с террасы вниз, в зелёно-золотую бездну. — Мне кажется, Адам позавидовал бы, если бы увидел ваш садок.
Балабуха оглянулся. Он хотел посмотреть на Онисю среди этого рая, но Ониси не было. Балабуха вздохнул и тихой походкой пошёл за матушкой, заложив руки за спину.
Пасека была на краю садка, в маленькой впадине, в зелёном вишняке. За зелёными вишнями желтела низкая ограда, оплетённая куликами. За оградой виднелись верхушки ульев, прикрытых мисками-яндолами, словно широкими жёлтыми шляпами.
Матушка отворила маленькую дверцу. За дверцей на грядках желтели большие головки пышных гвоздик, чернели чернобривцы, по траве стелились гирлянды настурций. Один подсолнух раскинул роскошный лист над оградой и склонил тяжёлую жёлтую голову через плетень. Пчёлы сновали роем над пасекой, будто капли брызгали вдоль и поперёк. Запахло мёдом, вощиной и гвоздиками.
Балабуха вошёл на пасеку. Одна пчела ударилась ему в лицо, будто кто бросил её изо всей силы. Отец Степан спал в катраге, прикрыв двери. Матушка отворила двери и вошла в катрагу. За ней вошёл Балабуха.
— А вставай, панотче, — бог гостя принёс, — крикнула она.
Отец Степан отозвался сквозь сон, вскочил, сел на постели и сонными глазами смотрел на Балабуху.
— Что? А? Где? — спрашивал он испуганным голосом.
— Вот! Вот! — сказала матушка, тыча ему в руки бутылку с водкой.
— Неужели! — крикнул как ошпаренный отец Степан и вскочил с кровати, вытаращив глаза на Балабуху.
Балабуха стоял и доставал головой почти до самой крыши катраги. Отцу Степану спросонья показалось, что перед ним стоит архиерей.
Батюшка опомнился, протёр глаза, пригляделся к Балабухе и узнал его.
— Это академист к нам приехал? — крикнул он хриплым заспанным голосом и бросился обнимать и целовать Балабуху, что было для него немного неудобно. Отец Степан был невысокого роста, приземистый, толстенький и лохматый: волосы на голове, на короткой бороде торчали, словно растрёпанные ветром, а густые брови отставали на кончиках и торчали, будто закрученные усы. Он поднял руку вверх, едва достал Балабухины плечи, приподнялся на цыпочки и трижды поцеловался с Балабухой.
— Pax vobis, serenissime pater! [5] Мир дому этому и живущим в нём! — сказал Балабуха, обняв отца Степана руками и приподнимая его.
— А почему ты, старая, меня не разбудила! — промолвил отец Степан матушке.
— Разве же я не будила? Толкала тебя да тормошила, а ты только ногами дрыгал и руками махал. Мой панотец, Марк Павлович, имеет дурную привычку: дерётся спросонья, хоть сам с виду и непоказный. Вот хватил меня спросонья по руке так, что рука аж горит и синяк выступил.
— Садитесь же, академист, в моей господе, — сказал отец Степан, подвигая к столу скамью, — садитесь, да выпьем по чарке: может, я сон прогоню.
Отец Степан зевнул, крестя широкий рот.
— Ой, закрывай-ка рот, а то ещё пчёлы влетят: подумают, что улей, — сказала матушка.
— Вот ещё, улей! Может, подумают, что леток, — сказал батюшка.
— Ага! Хороший леток. Как выйдет рой, так ещё, боже упаси, весь влетит тебе в рот: и собирать не надо будет, — сам ртом его соберёшь, — сказала матушка, смеясь.
Отец Степан налил чарку, поздоровался и выпил за Балабуху, а потом подал чарку Балабухе.
— Мы уже с паниматкой выпили по чарке, сказать правду. Не знаю, пить или не пить, — сказал Балабуха.
— Да пейте! Только недобрые люди не пьют, — сказал батюшка.
Балабуха выпил и закусил пирогом. За первой чаркой пошла вторая, за второй третья. Быстрый, проворный, говорливый панотец разговорился, выпивая чарку за чаркой; а Балабуха всё поглядывал через пасеку в зелёный садок, не появится ли там на тропинке Онися. Ониси в садке видно не было.
— Вот вы учитесь там в академии всё по-латыни, всё пишете стихи, а учат ли вас там петь на гласы: на "Господи воззвах", и на "Бог господь", и "Явися нам"? — спросил отец Степан.
— А почему же? Учат, — сказал Балабуха свысока.
— А умеете вы петь "Господи воззвах", глас третий? А спойте! — неожиданно спросил батюшка.
— Да будет, будет, старый. Вот и выдумывает ни то ни сё. Где же это в академии такого не учили бы, — сказала матушка, заметив, что старый хочет экзаменовать зятя.
— Цц! — цокнул батюшка. — Вот и не умеете, хоть и учились в академии. А ну-ка на "Бог господь", глас восьмой?
Балабуха засмеялся, однако затянул на восьмой глас. Он знал, что старые батюшки любят экзаменовать паничей, а заодно и похвастаться своим умением.
— Так, да не совсем, — сказал отец Степан. — У нас в сёлах вот как поют! — сказал батюшка и заскрипел низким басом на весь садок: "Бог господь" на восьмой глас.
— А ну-ка, спойте на четвёртый глас, — снова сказал батюшка, наливая чарку.
Балабуха затянул на четвёртый глас. Отец Степан подтягивал, чтобы показать силу своей глотки. На пасеке поднялся такой дуэт, что заглушил гудение пчёл.
— Хорошую глотку имеете! Вот за это люблю! И водку хорошо пьёте! И за это люблю! — сказал отец Степан, целуя Балабуху в губы. — Если бы вы знали, Марк Павлович, как я обчистил да обустроил свою церковь! Какие образа поставил в церкви! Да вы и в Киеве таких не найдёте! Вот идёмте, голубчик, я вам покажу!
Отец Степан живо вскочил с места, схватил Балабуху за руку и потянул из катраги. Матушка пошла следом за ними. На пасеке вокруг них сновали пчёлы, набились батюшке в бороду. Одна пчела ударилась ему в щёку и впустила жало; он даже не поморщился и только скинул её пальцами, всё не выпуская руки студента, будто боялся, что тот убежит. Тропинка вела к калитке на церковный двор. Отец Степан потянул Балабуху в калитку и привёл к церкви. Церковь была открыта. Сторож подметал и прибирал в церкви.
Ступив на порог церкви, отец Степан выпустил руку Балабухи и перекрестился. Следом за ним пошёл Балабуха с матушкой.
Церковь была небольшая, дубовая, с неширокими куполами, с узкими окнами. Окна были высоко от земли. Среди ясного дня в церкви было темновато, только горячий луч прорвался в окошко, протянулся через всю церковь, как золотое полотнище, и упал на иконостас, на старинные резные рамы с цветами и виноградом, позолоченные и раскрашенные золотисто-зелёным и красным цветом. Вся церковь была уставлена образами, как и светлица у отца Степана; даже в куполах между окнами висели образа. Отец Степан ходил от образа к образу и показывал пальцем. В бабинце висел большой образ Страшного суда, на котором внизу было нарисовано красное пекло. В пекле светились оскаленные большие зубы какой-то страшной конской головы, а между зубами сидел на престоле сатана, с рогами, с белыми зубами. У него на руках сидел Иуда, словно маленький ребёнок. Голова будто хотела проглотить сатану с престолом и с Иудой, но подавилась, и сатана застрял в самой глотке, зацепился за горло высоким троном и не мог пройти дальше. К голове рядами шли голые грешники: ткачи с клубками в руках, портные с ножницами, мельники с камнями на верёвках, перекинутых через плечи, растрёпанные голые ведьмы, писари с перьями и большими чернильницами в руках; за ними толпа евреев с пейсами, а позади всех погоняли грешников нагайками рогатые и хвостатые черти.
— Смотрите! — сказал отец Степан. — Это я придумал, а маляр нарисовал.
— Ой, господи, господи! — сказала матушка, тяжело вздыхая.
— Вот идите-ка сюда! — сказал отец Степан, схватив Балабуху за руку.