Народ засмеялся. Отец Харитон, бледный как смерть, вернулся в церковь.
Через два часа с колокольни снова заметили большой поезд. Снова зазвонили в колокола. Народу собралось еще больше. Отец Харитон снова вышел с крестом за ворота. Из-за горы выезжали возы один за другим. Впереди всех скакал на конях благочинный, за благочинным протопоп, за протопопом исправник, за исправником становой, а дальше три воза с певчими, один с дьяконами, один с протодьяконом и с конторщиком. В самом конце всего поезда показалась блестящая карета, запряженная двенадцатью мужицкими клячами. За каретой тянулся длинный поезд с панотцами, которые провожали владыку дальше по тракту. Поезд занял всю дорогу возле церкви, заполнил выгон у церковного двора. Карета остановилась возле ворот. Протопоп с благочинным подбежали к карете, отворили дверцы и подхватили архиерея под руки. Архиерей, еще не старый, здоровый, полный, широкий в плечах и румяный лицом, вышел из кареты. На нем лоснилась против солнца шелковая фиолетовая ряса, а на груди блестела панагия и звезда. Протопоп что-то тихо сказал архиерею, косо поглядывая на отца Харитона. Отец Харитон как взглянул на владыку, так и перепугался, затрясся и стоял на одном месте, будто окаменел.
— Что же ты не подойдешь ко мне с крестом? Ты пьян или трезв? — громко сказал архиерей, так что ближние прихожане слышали.
Отец Харитон перепугался до смерти. У него затряслись ноги, и он всё стоял у ворот.
— Да подойди же с крестом! Ты болен или пьян? Благочинный, возьми у него крест и поднеси мне, — сказал архиерей.
— Нет! Я что-то нездоров, — отозвался о. Харитон.
Благочинный взял у отца Харитона крест и поднес архиерею. Архиерей поцеловал крест и пошел в церковь. Дьяки запели "Достойно есть", — к ним присоединился архиерейский хор. Колокола звенели, а большой колокол хрипел, словно старая разбитая сковорода.
— Почему ты не купишь нового колокола? Слышишь, как стучит твой колокол, будто разбитый котел, — сказал архиерей отцу Харитону.
— Я… в… ваше преосвященство!.. Парни на Пасху с радости так звонили, что колокол немного треснул, — сказал отец Харитон.
— Что он говорит? — спросил архиерей у благочинного. Благочинный перевел слова отца Харитона по-русски.
— Ты не заботишься о доме Божьем. У тебя колокола разбиты, церковь старая, антиминс старый, всё старое, — сердито говорил в алтаре архиерей на всю церковь. — У тебя всё старое и нечистое. А это что? — Архиерей показал пальцем на жертвенник, где золотой луч солнца высветил несколько пылинок.
— Дурак, старый простак, неуч! — загремел архиерей на всю церковь.
У отца Харитона в душе похолодело.
— Слышишь, брат, как архиерей попа бранит! — шепотом гомонили люди в церкви.
— А может, это он так чудно Богу молится, — отзывались некоторые мужики.
— У тебя книги неисправные. Ты не умеешь вести книги. Где ты учился? — спросил архиерей.
— Я учился дома у отца, — едва осмелился произнести отец Харитон, — а на священника меня экзаменовал духовник в Лавре.
— Знаю я ваши экзамены. Переведем вас, стариков, на малые приходы, — сурово сказал архиерей.
— Меня ольшаницкая община выбрала на приход, — тихо отозвался отец Харитон, вспоминая слова Ониси.
— Что он говорит? — спросил архиерей у благочинного, не понимая по-украински.
Благочинный перевел слова отца Харитона по-русски. Архиерей вспыхнул, даже покраснел.
— Какая там община! Какое право имеет община вас назначать! Я вам покажу общину, вы, старые пьяницы, дураки, неучи! Мы вас перечистим!
Из алтаря на почтенную общину так и сыпались слова: "дурак", "болван", "неуч", "пьяница". Молодицы думали, что это архиерей как-то по-своему молится Богу, и начали класть поклоны. Мужики гомонили: "Ты посмотри, как архиерей ругается в алтаре!"
— Благочинный, сними с него ризы и рясу! — сердито сказал архиерей. — Я вам покажу общину.
Благочинный подскочил к отцу Харитону, снял с него ризы, подризник, а потом рясу. Панотцу показалось, что архиерей уже запретил ему служить службу Божью. Отец Харитон стоял, словно громом пораженный; он не слышал, как его разоблачали, снимали с него ризы; он совсем похолодел и одеревенел.
Певчие гремели. Церковь была полным-полна людей. Архиерей вышел из царских врат, благословил народ и сказал несколько слов людям о том, что они нерадивы, что у них колокола побиты, церковь старая и неисправная.
— Что это он говорит? — спрашивали люди друг у друга.
— Кто его знает: то ли поучает, то ли укоряет за что-то, — говорили люди.
Благочинный тронул о. Харитона, чтобы он пригласил архиерея на обед.
Отец Харитон осмелился подойти к владыке и попросил его к себе на обед. Но в это время в церковь вошел польский пан-помещик, с которым архиерей когда-то обедал в одном селе у помещика. Архиерей взглянул на него и узнал. Пан подошел к царским вратам, поцеловал крест и пригласил архиерея к себе на обед. Архиерей перестал поучать общину и пошел с паном из церкви. Как только они вышли за порог, архиерей трижды поцеловался с паном, взял его под руку и пошел к карете.
— Ты посмотри! С паном аж трижды поцеловался! — загомонили люди по всему церковному двору. Молодицы усмехнулись, а мужикам стало неловко: они опустили глаза. В селе люди не любили пана-помещика.
Садясь с паном в карету, архиерей громко, совсем не по-церковному разговаривал с паном и даже расхохотался. Община услышала и сама засмеялась. Карета покатила в панский двор, и ни одна душа не пошла провожать архиерея до панского двора.
Зато народ двинулся за повозками, которые поехали в батюшкин двор. Повозки заняли почти весь двор и даже ток. Певчие, дьяконы, панотцы, полицейские, протопоп, а за ними всеми погонщики заполнили покои, сени и пекарню отца Харитона. Застелили столы во всех покоях, даже в сенях. Вся ватага бросилась к застеленным столам. Погонщиков посадили обедать во дворе под окнами. Куры, гуси, поросята, индюки — всё исчезло в одно мгновение. Певчие кричали: "Водки!" Протодьяконы кричали: "Наливки!" Погонщики не хотели есть ржаной хлеб и вопили: "Давай паляниц!" Паляницы кончились, погонщики стучали ложками в окна, аж стекла побили. Молодицы бегали, разносили кушанья, но всё равно не накормили эту саранчу. На двор отца Харитона будто набежала татарская орда: объела, обпила, еще и обругала Онисю Степановну, что всего было мало. На выезде отцу Харитону пришлось давать взятки протодьякону, певчим, конторщику и регенту. Под вечер архиерейская карета выехала из панского двора, а за ней двинулся весь поезд.
Отец Харитон, проводив орду, как упал на кровать, так больше уже и не вставал. Он пролежал месяц и отдал Богу душу. Осталась Онися Степановна вдовой с двумя дочерьми и сыном. Еще перед архиерейским приездом Онися Степановна похоронила отца и мать. А теперь пришлось хоронить и своего панотца. В доме поднялся великий плач: голосила Онися Степановна, плакали дочери. Из села сошлись молодицы и бабы, набились в покои и голосили на весь двор. Отца Харитона положили в светлице без риз и даже без рясы: это еще больше причиняло горя и своим, и чужим, и прихожанам.
— Где же я теперь денусь? Куда я голову преклоню с сиротами? Меня выгонят из хаты, выбросят из усадьбы. Теперь же я несчастная и бесприютная навеки! — голосила Онися Степановна. — Кругом меня враги: не у кого совета искать.
Собралась во двор вся ольшаницкая община. В огороде запылал костер: община готовила обед. Съехались священники и вместе с общиной похоронили последнего батюшку, выбранного общиной. Священники советовали Онисе не терять времени, — ехать в Киев и просить митрополита, чтобы он оставил приход за сиротами. На четвертый день после похорон Онися Степановна поехала с прошением к владыке.
Приехала она в Киев, взяла прошение, взяла в руки большую паляницу и пошла в Софийское к владыке. Но, идя к Софии, взглянула на Михайловский монастырь, где жил архиерей, и в душе у нее закипело: в ней проснулась природная решимость.
— Сжил со свету моего панотца! Укоротил ему век! Пойду да хоть выругаю. Я не посмотрю, что он архиерей: есть в Киеве и старший над ним.
Онися Степановна постояла среди Софийской площади, подумала одну минуту и вместо Софийского пошла к Михайловскому. В дороге она не выспалась, очень утомилась, была раздражена, вошла в прихожую, положила паляницу на окно, села и ждала своей очереди, пока ее позовут в зал, где сидел архиерей.
Дошла очередь до нее. Келейник махнул ей рукой.
Онися, вся в черном, в длинном черном платье, внизу обшитом белой лентой, в черном платке на голове, высокая, прямая и сухая, вошла в зал и поцеловала архиерея в руку.
— Что скажешь? Чего просишь? — спросил архиерей. — Откуда ты?
— Я, владыка, вдова, матушка из Ольшаницы. Не просить я пришла, — пришла судиться, — сказала Онися Степановна.
Архиерей не разобрал толком этих слов и снова спросил:
— Чего ты просишь? Где твое прошение?
— Я не с прошением пришла, — я пришла спросить, зачем вы погубили панотца? Он из-за вас умер, — сказала Онися сердитым голосом.
Архиерей эти слова понял. Сердитый тон так его поразил, что он встал с кресла.
— Что ты? Что с тобой? — спрашивал архиерей. — Ты сумасшедшая или безумная?
— Хвалить Бога, я еще не сумасшедшая. Вы, святой владыка, ославили моего покойника, сняли с него ризы и рясу. Он из-за вас перепечалился, заболел от страха и умер.
Онися всё повышала голос, а на последнем слове не выдержала и зарыдала громко на весь зал, так что эхо пошло под высоким потолком. Архиерей стоял и только смотрел на Онисю Степановну.
Онися выплакалась, перевела дух, и ее глаза снова сурово блеснули.
— Если бы не вы, мой панотец был бы и до сих пор жив. Я на вас буду плакать с сиротами весь свой век. Вы послушали Балабуху; а протопоп давно зол на нас из-за своей дрянной жены. Они нас опозорили, оболгали. Разве я виновата, что протопопша отбивала у меня наймичку Марусю?
— Про какую Марусю ты тут мелешь? Что ты мелешь? Ты пьяна, — сказал архиерей, вспомнив теперь Ольшаницу и старого отца Харитона.
— Нет, я не пьяна, — я трезвая; я честная хозяйка, а не пьяница; я не убегала с гусарами, как наша протопопша; меня не крали гусары. Это протопопша сидела у гусара на одном колене, а на другом жидовка Хайка. Всё зло случилось из-за протопопши. А вы поверили им и сняли рясу с моего несчастного покойника.
— Выйди вон! — крикнул архиерей.
— А вот не выйду.