Придет к одному батюшке, посидит с неделю да и идет дальше или бродит себе без памяти по лесам и по хатам, без шапки, натянув свиту на голову. Прокоп приблудился в Ольшаницу и пришел к батюшке; вошел в пекарню и полез прямо на печь, как к себе домой.
— А чего это ты, Прокоп, пришел к нам? — спросила Онися Степановна.
— Слышал, что у вас печь хорошая, вот и пришел, — крикнул Прокоп с печи.
— А что же ты даром у нас хлеб есть будешь, что ли? Вот напасть! Еще бог принес одного богуславского столоначальника, — говорила Онися Степановна.
— Я даром хлеб нигде не ем; я стану у вас батраком, — отозвался Прокоп.
"Вот и хорошо, — подумала Онися. — Может, отработает мне за мою Марусю".
— Вставай же, бери цеп и иди заработай обед, — сказала Онися.
— Вот нагреюсь, тогда и пойду, — сказал Прокоп.
Наймички подняли Прокопа на смех. Сбежались барышни посмотреть на сумасшедшего, как на диво. Прокоп нагрелся, взял со стола кусок хлеба и пошел в клуню к молотильщикам. Молотильщики дали ему в руки цеп и набросали из засторонка кучу снопов. Прокоп начал молотить, как машина, бил цепом по снопам так, что солома летела, — так усердно взялся за работу, что даже молотильщики удивились. Но спустя время, видно, потому что устал, он вытаращил глаза на жерди под крышей и застыл, словно окаменел. Молотильщики шутили, смеялись над ним, толкали в бок, а Прокоп всё стоял да смотрел вверх. Через час он снова ударил цепом по снопам и намолотил больше, чем молотильщики. Онися рассудила, что Прокоп работает хорошо, платы не возьмет, и задумала хоть этим отплатить Олесе.
Живет Прокоп у отца Харитона неделю, живет и вторую и от работы не отлынивает; порой куда-то исчезнет на день, на два, да снова возвращается и лезет прямо на печь. Но чем дальше, тем чуднее становился Прокоп. Однажды схватил он косу и пошел косить в огороде сухой бурьян да крапиву. Косит он да косит, аж пот с него льется. Барышни выбежали смотреть на это чудачество.
— Зачем ты, Прокоп, косишь крапиву? — спрашивали у него барышни.
— Вот уж добрые у вас батраки! Лето миновало, а они всё сено до сих пор не выкосили, — кричал Прокоп и махал косой. — Накошу вот сена, — скотина поест.
В другой раз Прокоп пошел на пруд, согнал всех людских гусей и нагнал к батюшке полный двор гусей, прихватив по дороге с десяток свиней.
— Вот уж добрые тут наймички! До сих пор гусей в хлев не загнали, — кричал Прокоп на наймичек.
Как раз тогда приехали к отцу Харитону гости, да всё барышни, услышав, что у отца Харитона гостят дочери Млинковского. Барышни заночевали и развесили на ночь на колышках и на гвоздях по стенам белые юбки и кринолины, которые тогда начали входить в моду. Из комнаты, где висели юбки и кринолины, были сделаны маленькие дверцы в пекарню. Прокоп заметил те кринолины, встал ночью, снял их с колышков и бросил в жлукто, стоявшее во дворе под плетнем. В пекарне на грубе в ночвах сушилась ситная мука; Онися Степановна думала в тот день печь паляницы для гостей. Прокоп взял ночвы, высыпал в жлукто муку вместо золы, набросал сверху камней и давай носить ведром воду да лить в жлукто; ему показалось, что он льет кипяток. Вызолив кринолины, Прокоп вошел в пекарню и лег отдыхать.
Барышни встали утром и удивились, что на стенах не было их кринолинов и юбок.
— Мама, это вы сняли с колышков наши юбки? — спросила у Ониси Надезя.
— Снял и вызолил ваши кринолины дурной Прокоп, — вон пойдите во двор да загляните в жлукто, — сказала Онися Степановна.
Барышни выбежали во двор. Из жлукта торчали проволоки кринолинов, как колья, а от жлукта до середины двора протянулась белая река. Барышни подняли шум и бросились спасать свои юбки и кринолины; сняли камни и повытаскивали их из жлукта. Кринолины были поломаны, погнуты и измазаны белой квашней.
— Да это же он присыпал их сверху мукой, — сказала Онися Степановна. — Ой горе мое! Не высыпал ли он часом ситную муку из ночв?
Ситной муки в ночвах не осталось и следа, а пустые ночвы стояли на грубе.
— А чтоб тебя золила лихая да несчастливая година! — крикнула Онися, ударив себя руками по полам. — Вот тебе и напекла гостям паляниц. Это не Прокоп, а мое горе. Видно, проклятая протопопша смеется надо мной и нарочно наслала на меня этого шального да сумасшедшего. Иди себе домой к своей протопопше да вызоли ее кринолины! Вон с моего двора, чтобы и дух твой тут не смердел! — крикнула Онися Прокопу.
— Да я же хотел посолить и постирать барышням юбки! Наймички ленятся стирать, а я себе думаю: дай вызолю да выстираю в пруду, пока барышни встанут. Ей-богу, целую ночь возился и не выспался, — оправдывался Прокоп.
— Иди себе к нечистому, да еще и сейчас, — крикнула Онися Прокопу.
— Куда же я пойду, когда у меня нет своего дома, нет отца, нет матери, — говорил Прокоп.
— Иди к своей протопопше и больше к нам не приходи.
— Так и протопопша меня так же прогоняет, как и вы, говорит, что я дурной, ничего не делаю, только даром хлеб ем. А пока был разумный, так и не прогоняла, — оправдывался Прокоп.
— На тебе свиту и сейчас же вон из моей хаты! — кричала Онися.
— Кабы у меня была своя хата, я бы и пошел. Куда же я пойду? Отца нет, матери нет. Была когда-то у меня мать, да в степи убежала, а меня покинула…
Прокоп сел на лавку и неожиданно заплакал, как плачут маленькие дети: сперва захныкал, а потом зарыдал громко и вытирал слезы кулаком. Наймички и барышни начали смеяться, а слезы стали душить Прокопа. Он поднял голову вверх, как поднимают дети, и начал словно стонать, уставив глаза в потолок. Слезы у него перехватывали дыхание, а потом перестали течь; глаза стали сухие, а Прокоп всё стонал, будто ему пришел конец. Смех в пекарне затих. Наймички скривились. Барышни одна за другой вышли из пекарни. Вышла и Онися, махнув рукой. А Прокоп еще долго рыдал по-детски и кричал: "Мать убежала, меня покинула. Мать меня жалела, гостинцы мне давала; а теперь меня никто не жалеет, гостинцев не дает. Ой боже мой! Ой-ой-ой! Я им работаю, а они меня бранят, еще и из хаты прогоняют. Куда же я денусь? Как придет мать из степей, я матери всё расскажу".
Долго плакал Прокоп, а потом упал на пол, словно мертвый. Потом вскочил, взял свиту, натянул на голову и пошел в Богуслав.
Дочери Млинковского еще долго жили у отца Харитона и были готовы жить хоть до смерти. Отец Харитон боялся столоначальника и молчал, но Онися Степановна была не из таких, что молчат. Она прямо, без церемоний, сказала барышням, что им пора ехать дальше, к своему родственнику. Барышни молчали, не хотели собираться в дорогу, всё тянули время.
— Долго ли еще буду кормить этих бедолаг? Запрягай, парень, коней да подъезжай к крыльцу, — крикнула Онися парню.
Парень запряг коней и подъехал к крыльцу.
— Собирайтесь, барышни, потому что кони уже запряжены; поспешайте, чтобы засветло доехать, — сказала Онися барышням.
Барышни крутились, вертелись, — однако вынуждены были собрать свое барахло, сели и выехали со двора к отцу Мельхиседеку.
— Ой Онисия Степановна! Как бы из этого чего не вышло, — несмело отозвался отец Харитон. — Мы себе расплодим врагов.
— И так их уже довольно. Одним больше, одним меньше, — всё равно; за все головы! Раз мать родила, раз и пропадать, — сказала Онися Степановна.
9
Беда свалилась на голову отца Харитона неожиданно. Отец Харитон уже постарел, поседел и начал хворать. Он стал бледный и худой от хлопот, от тяжелых долгих постов, которые старые батюшки держали почти аскетически. Старшие его дочери умерли, а младшие подросли и уже немного засиделись в барышнях. Отец Харитон всё покашливал, жаловался на живот и на колики в боках и в груди, — да и лечился иорданской водой да херувимским ладаном: это были единственные его лекарства.
Однажды летом прошел слух, что по приходам будет ездить архиерей, викарий митрополита. Протопоп прислал отцу Харитону архиерейский маршрут. В маршруте стояла и Ольшаница.
— Ой боже мой! Ой господи! Вот теперь протопоп подставит мне стульчик! — говорил отец Харитон, бедствуя. — Говорят, архиерей вспыльчивый и не любит старых батюшек.
— Чего ты бедствуешь! Разве мы отродясь не видали архиереев? — говорила Онися Степановна. — Как приедет, так и уедет.
— А если он меня переведет на малый приход, а в Ольшаницу посадит молодого, ученого, — сказал отец Харитон.
— Пусть прежде меня снимет с прихода, а тогда уж сажает кого другого. А меня снять не так-то легко, — сказала Онися.
— Архиерей едет! Архиерей уже в Богуславе! В Богуславе будет завтракать, а в Ольшанице обедать! Готовьтесь, панотче Харитон! Готовьте большой обед и вина, Онисия Степановна, для певчих, панотцов и погонщиков! — такие вести передавали благочинные, панотцы, становые, скакавшие на конях в Богуслав, завозили дьяки и дьяконы, вызванные протопопом в Богуслав.
— Ой боже мой! Ой что же нам делать! С кем посоветоваться? Где тех дорогих вин достать? — бедствовал отец Харитон, ходя по хате и покашливая.
— Иди-ка в церковь да прибери, а я примусь обед варить. Да пошли к церковному старосте, чтобы достал рыбы и поехал в Богуслав за вином: не будет же архиерей пить нашу варенуху, — говорила Онися Степановна.
Прибежала жена церковного старосты; прибежали молодицы со всего угла. В пекарне закипела работа. В огороде разложили костры и поставили большие горшки. Молодицы нанесли множество яиц, сыра, сметаны, кур, да поросят. Во дворе поднялись шум и гвалт. Обед готовили на полсотни ртов: певчих, дьяконов, полицейских, благочинных, панотцов, да еще и погонщиков. Пан и себе велел приготовить обед на всякий случай.
На колокольне поставили мужиков выглядывать и велели звонить во все колокола, как только на богуславской дороге появится архиерейский поезд. Два всадника для того же были поставлены на дороге за селом.
В полдень на дороге поднялась большая пыль, и показались три огромные повозки. Мужики ударили в колокола. Большой колокол был разбит и гудел так, будто кто-то бил молотком по разбитому чугуну. Отец Харитон надел ризы и вышел с причтом за ворота на церковном дворе. Колокола звенели. Народ сбегался к церкви и заполнил церковный двор, потому что еще никогда не видел архиерея в Ольшанице с тех пор, как стояла Ольшаница. Все ждали. Отец Харитон изнемог от ожидания и побледнел. С колокольни крикнули, что три огромные повозки, спускающиеся с холма к плотине, — это были три громадные еврейские балагулы с евреями.
Колокола умолкли.