Я приехала судиться, а не просить. Где я, бесприютная, теперь денусь? Куда голову преклоню? Куда мне девать сирот?
Онися разъярилась и уже кричала на весь зал.
— Я буду жаловаться митрополиту. На вас будет суд Божий на том свете! Теперь мне хоть пропадай вместе с сиротами! Ой я несчастная! Проклят тот час, когда я на свет родилась…
Онися Степановна снова зарыдала на весь зал. Архиерей видел, что от нее трудно отвязаться, пошел в другую комнату и прикрыл дверь. Онися еще долго голосила и причитала, а потом махнула рукой, вышла из покоев и пошла к митрополиту.
Онисю Степановну впустили к митрополиту. Митрополит был очень старый, очень добрый, тихий нравом человек и великий аскет. Он сидел в кресле возле стола в черной скуфье. Онися вошла с паляницей в руках, взяла благословение, подала, по стародавнему обычаю, паляницу и прошение. У нее из глаз всё еще текли слезы.
— Спасибо за святой хлеб, дар Божий! Чего ты плачешь? — спросил ласковым голосом митрополит. — Тебя кто обижает, что ли?
— Как же мне не плакать, святой владыка! Архиерей сжил со свету моего панотца, — сказала Онися, упав владыке в ноги.
— Как это? — произнес удивленный митрополит. Он даже встал с кресла и перекрестился. — Встань, говори! Ты вдова?
— Сжил со свету!.. — говорила Онися, вытирая слезы платочком.
— Где? Как? Неужели это правда? Силы небесные! Что ты говоришь?
— Святой владыка! Архиерей снял с моего панотца ризы и рясу при всей общине, а он с перепугу всё охал да охал! А через месяц и умер, — сказала Онися.
— Ой Боже мой! Ой какой великий грех совершился! Силы небесные! Может, твой панотец сделал что-то дурное? Может, провинился?
— А что же он сделал? Сказать правду, не он виноват, а я: я поругалась с протопопшей из-за наймички, а протопопша подговорила протопопа, и он наговорил архиерею на моего панотца. Да уж как там ни было, пусть их Бог судит, а я осталась сиротой с детьми.
— Не плачь, я оставлю приход за сиротами, а тебе пусть зять отделяет треть жалованья и приношений к церкви и огороду.
— Нельзя ли, святой владыка, отделить половину? У меня две дочери, да еще и сынок в школе учится.
— Нельзя. Хватит тебе и трети. Ищи дочери жениха, иди с Богом и молись Богу. И я за тебя помолюсь, и за твоих сирот. Боже, благослови тебя!
Онися перестала плакать, вытерла слезы, поцеловала владыку в руку, поблагодарила и поехала домой.
Пошел слух по селам, что митрополит оставил приход за сиротами. Осенью начали ездить к сиротам семинаристы, а перед Покровом к Надезе посватался молодой семинарист Петр Завиновский. Он был не очень красив лицом: белокурый, толстый, немного курносый; но Надезе, как сироте, нечего было гарбузовать. Она дала слово, обручилась, и после Покрова Онися Степановна справила свадьбу. Свадьба была сиротская: без музыки, без танцев. Гости поужинали и разъехались.
Онися Степановна наделила дочь и зятя всем, что было нужно для хозяйства: дала три пары волов, две коровы и телицу, пару коней, дала немного денег, а сама перешла с младшей дочерью Палазей в новую комнату, переделанную из сеней.
Онися Степановна, как старая хозяйка в доме, и не думала выпускать из своих рук хозяйственные вожжи. Она забрала себе все ключи — от кладовой, от погреба, даже от возовни. Зятю она дала только ключи от конюшни, а молодая хозяйка Надезя осталась совсем без хозяйского портфеля. Это очень не понравилось Надезе. Надезя по нраву пошла в свою мать: любила верховодить. Зять был такой же самостоятельный и ретивый; началось соперничество в семье, а потом и ссоры.
Онися Степановна задумала кормить зятя, по старому обычаю, борщом да кашей. Зятю захотелось лучшей пищи. Он велел утром и вечером ставить самовар, ездил в Богуслав и покупал мясо да ситную муку на паляницы. Онися начала попрекать зятя. Началась в доме обычная тяжба за хозяйскую власть двух хозяек в одной хате.
Однажды Надезя взяла ключи от кладовой и не отдала матери. Онися Степановна хлопнула рукой возле пояса, где у нее всегда висела большая связка ключей, и не нашла ключей. Она побежала в Надезину комнату.
— Надезя! Это ты не отдала мне ключей, или я их где-то потеряла? — спросила Онися Степановна.
— Нет, не отдала, — сказала Надезя.
— Так дай их сюда, — сказала Онися Степановна.
— Зачем вам, мама, ключи? Я буду выдавать продукты в пекарню на пропитание всем!
— А это еще зачем? — крикнула Онися Степановна.
— Да потому, что вы кормите нас борщом да кашей, — отозвался зять, покраснев.
— Вот уж большие паны понаехали в Ольшаницу! Как разбогатеете, тогда будете есть пундики. Сперва добра наживите, а тогда уж прихотничайте. У меня лишнего да растрат не было и не будет, — сказала Онися Степановна.
Зять вспыхнул. Лицо его покраснело. Он поднял голову вверх.
— Если сказать по правде, то хозяйка в доме — моя Надезя, а не вы, — сказал зять горделиво.
— Кто? Надезя, а не я? Я тридцать лет здесь хозяйка! Мои кладовые, мое и добро в кладовых! Напашите, насейте, тогда и будете хозяевами. Дай сюда ключи! — крикнула Онися Надезе и бросилась к ее карману, где звенели спрятанные ключи.
— Надезя, не давай! — крикнул зять. — В кладовой яйца, сыр, масло, всякое добро, а вы нас кормите кашей с салом, — сказал зять.
— Не ваше масло, не ваш сыр! Я сыр продам и себе денег заработаю. У меня дочь барышня, у меня сын, — сказала Онися.
— Дочь при нас будет жить и питаться, и вы будете при нас. Разве мы вас выгоним из хаты, что ли? — отозвалась Надезя.
— А ты думала еще меня из хаты выгнать? О, не дождешься этого! Я здесь хозяйка, а не ты. Как возьмусь да решусь, так и хата вверх дном пойдет, а вы вылетите из Ольшаницы.
— Нет уж, я здесь хозяйка! — сказала Надезя. — Здесь на приходе мой муж, а я его жена.
— Эка! Какая хозяйка! Это дом мой — его ставил твой дед Моссаковский. А если хотите прихотничать, так пусть вам община ставит другую, отдельную хату, — сказала Онися.
— Хоть дом и ваш, но стоит он на церковной земле, потому он и наш, — сказал зять.
— Земля церковная. Пашите свою часть огорода, а дом мой. Я здесь была и буду хозяйкой, а вам в руки смотреть не хочу. Дай, Надезя, ключи! — крикнула Онися.
Надезя не думала отдавать ключи. Онися без церемоний сунула руку в карман и выхватила ключи так быстро, что Надезя и опомниться не успела. Онися грохнула дверью и пошла в свою комнату, приговаривая: "Вот и правда, как поют: "Ой пойду я к дочке — наберусь бедочки; ой пойду я к сыну — горькая моя година!"
Споры то из-за одного, то из-за другого возникали почти каждый день. Старая бегала ругаться к молодым, а зять взял молоток и гвозди и забил двери в тещину комнату, чтобы теща не ходила к ним почти каждый день спорить да ругаться.
— Забивайте, забивайте двери от матери. А я и через двери до вас достану. Я вас выгоню из Ольшаницы, если не будете мне покорны, — кричала Онися Степановна через дверь. — Вот будет самая лучшая дележка!
С того времени зять с Надезей пили чай в своей комнате и покупали к столу мясо за свои деньги. Онися продавала сыр и масло от своих коров и прятала деньги в свой сундук. С того времени в пекарне была одна наймичка материна, а другая зятева. Стали даже обедать порознь: мать с Палазей рано, по-старосветски, а зять с Надезей поздно, в полдень. Онися держала ключи в сундуке под замком и сама ходила в кладовую и в погреб.
Настала весна. Завиновский начал подлаживаться к теще и всё заговаривал о том, чтобы она отдала ему свою треть огорода.
— Зачем вам, мама, эта морока! Я и вспашу, и взбороню, и заскородю, и посею, и вас прокормлю. Зачем вам разводить тех волов да плуги: вы уже старая, — такую песню пел зять.
— Так, зятек, так. А если вы меня не захотите кормить хлебом, чем я тогда буду жить? Лучше-таки и безопаснее, когда я буду иметь свой хлеб и не стану никому на старости в руки смотреть. Вот если бы вы оба были люди порядочные, а то!.. Эх! — говорила Онися.
— А я всё-таки вспашу и засею весь огород, — говорил зять.
— А я не дам. Огорода от роду-веку не дам никому, — и не просите, и не канючьте у меня.
Настала весна. Завиновский нанял мужика и выслал плуг орать огород. Огород был на леваде очень большой. Мужик вспахал зятеву половину. Зять велел пахать и тещину часть.
Онися выбежала на огород и подняла гвалт.
— Не паши моей части, а то я тебе плуг порублю, — кричала она на мужика.
— Так батюшка велели пахать весь огород! — говорил мужик и погнал волов на Онисину часть.
— Не паши, говорю тебе, потому что под суд пойдешь. Это моя часть. Вон с моего огорода! — крикнула Онися и при этих словах схватила обеими руками здоровую палку и давай лупить волов по мордам. Волы закрутили головами.
— Да не бейте же скотину! Что она вам виновата? — крикнул мужик, рассердившись за невинную скотину. — Эй, серые!.. Отступитесь, матушка! Не калечьте мне скотину напрасно!
— Отступись сам, а я не отступлюсь! — вопила Онися и раскинула руки перед самыми волами.
Завиновский с Надезей выбежали на огород и кричали, чтобы мужик пахал весь огород. Онися стояла перед волами, раскинув руки.
— Погоняй волов! Чего ты стоишь да смотришь? — крикнул зять на мужика.
Мужик погнал волов. Онися легла на землю поперек перед самыми волами.
— Сперва переорешь меня пополам! Под суд пойдешь и ты, и твой дурной поп! — кричала Онися, лежа на земле.
— Сколько живу на свете, еще не пахал попадей! — крикнул мужик, бросил кнут и пошел домой.
Онися встала, повернула волов на зятеву половину и погнала их по пашне. Они потянули плуг по огороду, сбитые с толку.
— Это кара Господня, а не теща! — крикнул Завиновский.
— Вон из моей господы, чтобы и дух твой тут не смердел, — кричала Онися зятю. — Запрягай коней и выезжай из Ольшаницы, потому что я тебе не дам здесь жить. Я тебе покажу, как отнимать у сирот кусок хлеба! Или я вас отселю отсюда прочь, вон туда, над пруд! — вопила Онися на весь огород.
Пору гавшись с зятем, Онися пошла на кладбище, на могилу отца Харитона, поплакать. Она плакала и приговаривала: "Все кругом меня враги! Только ты один был для меня добр целый век; только ты меня жалел и не обижал!"
— Твоя мама — чистая сатана. Она не даст мне покоя целый век! Ой, тошно же мне! — говорил зять Надезе.
Онися Степановна всё-таки настояла на своем: позвала молодиц и сама с молодицами вскопала всю свою часть огорода, засеяла и засадила.