— Так сварите, Онисия Степановна, варенухи, — пусть гости попробуют, — сказал отец Харитон.
"Придется звать титаршу", — подумала Онисия.
— Хорошо, сварим сейчас, — сказала она громко.
Онисия пошла в кухню, велела жарить трех гусынь и заколоть двух поросят. Титарша принялась варить варенуху, да еще очень крепкую.
Тем временем, пока титарша жарила гусей и поросят, на селе поднялся переполох. Люди разнесли по селу, что приехал становый, нагрянула "московская экзекуция" и будет взыскивать недоплаченную подать. Люди кинулись прятать свое добро: закапывали в землю ожерелья, полотна, рушники, прятали в стогах свитки и кожухи; некоторые убежали из села за Рось, в Чайки, и позабирали с собой все, что было подороже из одежды; бедные люди погнали под ночь в Чайки волов, коров и овец. В селе словно ждали татарского набега; все говорили, что за офицерами идет из Богуслава целый полк москалей, что москали заберут все добро, побьют посуду, перережут и поедят кур, гусей, свиней и распродадут скот.
Уже поздненько Онисия накрыла столы и подала ужин. Гусары кинулись на гусей и поросят, как голодные волки на овцу; кости трещали, гусятина исчезала кусок за куском. Сама Онисия положила половину поросенка перед благочинным, другую — перед благочинной. Олеся уложила в копы весь большой кусок и оставила сестрам только ножки да хвостик. Гусары, непрошеные, сами наливали водку и пили. После ужина подали варенуху; гусары попробовали, распробовали, что вкусная, и пили целыми стаканами.
— Да и крепкий же этот медведь! — сказал Казанцев гусарам. — Если выпьем все, то и в двери не попадем.
Он сказал правду: "медведь" крепко ударил в гусарские головы; гусары развеселились, позажигали сигары, порасстегивали мундиры и начали реветь солдатские песни. По хате поднялся страшный шум; все громко говорили, и никто никого не слушал; дым стоял такой, что едва было видно свечи. Пьяные офицеры лезли обниматься и целоваться с хозяином; некоторые очень близко примостились возле барышень и чуть не лезли целоваться. Казанцев подошел к Олесе, взял ее за талию и положил голову ей на плечо…
Онисия Степановна крикнула и, протолкавшись, выбежала в комнату; отец Харитон опустил глаза вниз. Балабуха вскочил со стула и вытаращил глаза; Олеся вырвалась из рук Казанцева и отскочила.
— Александра Петровна, одевайся! Едем домой! — крикнул Балабуха и с этими словами выскочил во двор и велел запрягать лошадей.
Гусары не слушали Балабуху, разобрали барышень и начали танцевать, — подкованные каблуки ковыряли пол, глина летела на стулья. Балабуха одел жену, барышень и вывел на крыльцо. Гусарам пришлось и самим собираться в дорогу: они накинули шинели, распрощались с хозяевами. Казанцев взял Олесю под руку и хотел посадить с собой в санки.
— Олеся, садись со мной! — крикнул Балабуха, схватив Олесю за руку и потянув ее к своим саночкам.
Гусары кое-как разместились по санкам и тронулись со двора. Всю дорогу Балабуха не промолвил Олесе ни слова. Олеся тоже молчала; молча они доехали домой.
Выпроводив непрошеных гостей, хозяева вернулись в покои. Онисия взяла свечу и посветила на пол. Пол был весь исковырян, изрыт, будто на нем три дня стояло стадо на стойбище. Некоторые стулья лежали опрокинутые.
— Ну и натворила же благочинная! Будто настоящую экзекуцию привела, будто на стойбище с табуном гусарских коней стояла! — крикнула Онисия. — А тот москалище при всех ее обнимает! Ни стыда у нее, ни совести!
Отец Харитон, сложив руки, поглядывал на стол, на груды костей; на столе было так, будто волки только что барана обглодали.
На другой день Онисия поехала в Чайки к отцу и все рассказала матери; из Чаек она поехала к отцу Мельхиседеку и разрисовала Олесю самыми яркими красками.
Отец Мельхиседек не выдержал: сразу поехал к Балабухе и рассказал Олесе, что о ней говорила Онисия. Приехав домой, Онисия рассказала еще портным-евреям все до чиста о благочинной; евреи разнесли эти вести по всему уезду.
Приехав домой, Балабуха вошел в Олесину комнату, прикрыл двери и на этот раз уже не смолчал, — приступил к жене с упреками. Олеся рассердилась и надулась.
— Когда ты сердишься на меня, то по три дня молчишь; лучше сделаешь, если и теперь будешь молчать, — сказала Олеся с гневом, — разве я виновата, что пьяный Казанцев пристал ко мне?
— Если бы не была виновата, он бы к тебе не приставал: недаром же ты все тянешь меня к нему в гости, недаром за ним наши двери никогда не закрываются; я его не пущу в свой дом.
— Казанцев хоть говорит со мной, а ты по неделе молчишь и слова мне не промолвишь.
— Я этих гусар из дома повыгоняю!
— Не делай этого, потому что выйдет скандал; да и гусар опасно задевать, — сказала Олеся, — они и тебе бороду ощиплют, — мастера на всякие штуки.
— Я больше не пущу тебя кататься с Казанцевым на горячих конях.
— Я и сама поеду, гусары не волки: меня не съедят.
— Съедят не съедят, а все-таки я не хочу, чтобы ты любилась да заигрывала с каким-то проходимцем и вводила меня и себя в славу.
— Эх! Нечего нам говорить — иди лучше спать! — крикнула Олеся и повернулась к нему спиной.
Балабуха хлопнул, грохнул дверями и пошел спать. На другой день батюшка и матушка целый день не разговаривали между собой. Балабуха сидел в кабинете и курил трубку; Олеся молча слонялась по зале и весь день ходила надутая и насупленная. Прошел второй день; Олеся все молчала, не ходила в кухню, ничего не делала и только прохаживалась по зале. Одна Килина варила и пекла, что хотела. Молчал и Балабуха. На третий день пришел Казанцев с товарищами. Олеся заговорила, словно воскресла: вспоминала Ольшаницу, варенуху-медведя, злословила и смеялась над Онисией. Балабуха взял шапку, вышел из дома, пошел к соседу-батюшке за Рось, пришел домой в полночь и сел писать свой дневник. Невеселые листки вошли в дневник за те печальные дни! С того времени в дневнике часто стали появляться его стихи: "О злых женах", "О жене", "О безрассудной жене", "О жене-пьянице". Балабуха писал эти басни и стихи, вставляя фамилии мужчин и молодиц; он и сам едва догадывался, что пишет настоящую историю о себе и о своей Олесе.
Написав в дневнике басни, Балабуха упал на колени перед образами и молился до полуночи. Свеча блестела на косом столике в уголке и едва освещала деревянный крест с распятым Христом и верхушку Голгофы, на которой стоял на столике крест. А напротив бледного измученного Христа светилось еще более бледное лицо Балабухи, темнели черные нахмуренные брови и бледные губы. До полуночи маячила против света его склоненная вниз голова; все молил Бога, чтобы тот вернул Олесю на добрый путь и послал мир и согласие в его дом.
Вместо желанного мира и согласия Казанцев в воскресенье привел в Балабухин дом гусарский оркестр. Олеся пригласила к себе своих сестер и знакомых и устроила бал. Балабуха опустил руки; он начал впадать в апатию, садился в кабинете с длинным чубуком в руках, молчал и курил трубку. В зале раздавались шум, гам, смех, музыка, — Балабуха словно ничего и не слышал, ничего и не видел; его мысли прятались где-то глубоко в душе, затихали и будто замирали; на него никто даже не обращал внимания, словно его и в доме не было.
Но вскоре неожиданно на голову Олеси свалилось большое горе. Казанцев с товарищами приметил в винном погребке еврейку Хайку; Хайка была дочерью Шмуля — хозяина винного погребка, молоденькая, шестнадцати лет, и на удивление красивая лицом. Большие черные глаза блестели матовым светом, словно дорогой бархат; полные прелестные губы выдавались вперед, — розовые, как майская роза; бархатные брови были словно кистью выведены на чистом матовом лбу. Казанцев заметил ее в винном погребке, и Олесина звезда начала гаснуть на небе. С того времени Казанцев и гусары начали реже бывать у Олеси и часто забегали в винный погребок, чтобы посмотреть на чудесную Хайку. Хайка подавала гусарам вино и пиво до тех пор, пока сама не влюбилась в Казанцева до смерти.
Целую неделю Казанцев не показывался, — целую неделю Олеся его не видела. Она сидела у окна, напрасно ждала, высматривала его, а он не приходил. Олесю брала страшная тоска. В хате было тихо, Балабуха лежал в своем кабинете и все время читал книгу. Олеся накинула на себя шубу и пошла на площадь; она надеялась увидеть Казанцева и позвать его к себе на вечер. На площади еще стоял базар. По одну сторону стояли гончары, — великое множество горшков было расставлено у самой улицы; по другую сторону сидели перепечайки и сидухи с бубликами, паляницами; стояли столы с медяниками, маковниками, а дальше чернел ряд ушатов с дегтем. Синие гусары сновали по площади, несли на плечах связки сена; их красная и синяя одежда раскрашивала серый базарный тон, как снегири раскрашивают черный печальный зимний лес.
Олеся увидела синих и красных москалей, и на душе у нее стало веселее. Едва только она вышла на середину площади, навстречу ей из-за еврейской школы выдвинулась кавалькада офицеров и покатила прямо на нее, как вихрь. Она едва успела вскочить между горшками, как Казанцев, который ехал впереди, ни с того ни с сего повернул коня прямо на горшки и поскакал по длинным рядам посуды; за ним повернули другие офицеры, — горшки, миски, полумиски затрещали под конскими копытами, как щепки; большие макитры и золийники застонали; горшочки-близнецы и кувшины заскулили и запищали, как щенята; черепки летели во все стороны и осыпали Олесю кругом. Задний офицер задумал выкинуть еще лучшую штуку и повернул коня на ушаты с дегтем и на бублики: ушаты попереворачивались; черные брызги полетели на евреев, на бубличниц и перепечаек; деготь полился по белому снегу и потек потоками. Перекупщицы, сидухи и торговцы кинулись наутек; евреи и еврейки завопили не своим голосом. На базаре поднялись шум и гам, — люди кричали, бедкались, плакали. Бублики и медяники посыпались в деготь. Бедные сидухи плакали на весь базар; гончары и дегтярники проклинали гусар.
Олеся махала Казанцеву платочком. А Казанцев повернул прямо в винный погребок к Хайке; за ним посыпалась вся кавалькада. Весь базар кинулся бежать к полковнику, требовать платы, но напрасно: товар пропал и по сей день! Олеся прошла под винным погребком, заглянула в окна: Казанцев пил с гусарами. Уже под вечер он вышел из винного погребка. Олеся все гуляла по площади и уже к вечеру подстерегла его и привела к себе.