Темные глаза блеснули на Олесю из-под козырька. Конь стал на дыбы, грациозно изогнув шею. Олеся взглянула — и затаила дыхание, словно замерла. Такая дивная, грациозная фигура являлась ей только во сне да в горячих мечтах.
Евреи сбежались со всего местечка и плотными рядами обступили гусар.
Олеся видела только черные кивера и сизые плечи сквозь густую стену черных еврейских кафтанов, но не сводила глаз с дивных ровных плеч, которые сразу очаровали ее. Она готова была бежать следом, а смогла бы — полетела бы за молодым гусаром. Скоро гусары спустились с холма в долину, и видны были только черные блестящие кивера да сверкающие подковы. Олеся тяжело вздохнула и пошла в покои.
После обеда Олеся села совсем близко возле Балабухи, обвила его шею руками и начала говорить сладеньким голоском, держа его в объятиях.
— Знаешь что, сердце Марк Павлович! Надо мне справить новое белое платье; к нам наехали петербургские люди, а у меня ведь нет ни одного нового платья; пойду я в лавки и наберу на новое платье. Так или иначе, а придется с ними знаться; может, они и к нам придут! — Балабуха был немного самолюбив; ему хотелось похвастаться перед гусарами своей женой. Олеся знала, что он самолюбив, хоть на вид будто бы и апатичен да вял. Но Олеся уже растрясла много денег.
— Денег нет ни гроша, если бы ты знала, моя голубка, — сказал он, вздохнув.
— Так я наберу в долг, по записке, — неужели же евреи нам не поверят? — вырвалось у Олеси.
Как по мне, бери в долг; будут деньги, тогда заплатим, — сказал Балабуха, ложась на бок на канапу.
Олеся чмокнула Балабуху и побежала в лавки; ей хотелось непременно справить платье к воскресенью: она надеялась в церкви увидеть гусар и себя показать, надеялась, что гусары непременно зайдут из церкви на чарку водки и на закуску.
К воскресенью белое летнее платье, отороченное шелковыми розовыми лентами, уже было готово. Олеся велела в субботу выбелить прихожую и гостиную, — прибрала гостиную, как на Пасху; пол вычистили желтым песком. В воскресенье, одевшись по-летнему, несмотря на осень, она побежала в церковь. Гусары-офицеры стояли возле клироса. Все дамы и барышни, сколько их было в Богуславе, сбежались в церковь посмотреть на гусар.
Олеся пришла после всех, в конце службы, прошла мимо гусар, зашелестела белым платьем и стала впереди всех возле царских врат так, чтобы можно было искоса поглядывать на гусар. Поправляя платье, она будто бы невзначай оглянулась в сторону. Впереди всех гусар стоял молодой, высокий, прекрасный красавец-офицер. Она тотчас узнала того, кто недавно поразил ее в самое сердце; узнала его чудный тонкий стан, обтянутый коротеньким синим мундиром, узнала его черные густые брови, чудесные смелые темные глаза, белое лицо, розовые полные губы, прикрытые темными черными усами, продолговатое, мужественное, но деликатное лицо. Олеся затряслась и едва устояла на ногах; она даже побледнела; дыхание перехватило; она не слышала, что пели в церкви, ничего не видела перед собой. Насилу она опомнилась, и сердце словно заиграло; ей будто послышались где-то какие-то дивные мелодии или чудесные ароматы; какой-то дивный рай вдруг развернулся перед ее душой.
Служба Божья закончилась. Офицеры подошли целовать крест… Перед ней еще раз мелькнул чистый, тонкий профиль, черные волосы, роскошная голова. Офицеры вышли из церкви. Олеся стояла будто в чаду; ей почему-то захотелось не то танцевать, не то петь, не то плакать.
Она побежала домой, бросилась к зеркалу, поправила платье, причесала голову и села возле окна. Перед окнами по улице валом шли из церкви люди, перемешанные с простыми синими гусарами. Она всматривалась в каждого солдата, узнавала, искала милого, но все это были простые гусары. Люди прошли.
На улице появилась тучная фигура Балабухи. Олеся даже побледнела, — она ждала, что следом за Балабухой покажутся офицеры; офицеров не было; за Балабухой шел сторож с ключами.
Балабуха вошел в покои. Килина подала самовар, Олеся насыпала и залила чай, села возле стола и задумалась…
Балабуха сам напился чаю, Олеся чаю не пила и все ждала. Уже самовар погас; чай в чайнике перестоял, а Олеся сидела и не пила чаю. Гусары не пришли. Олеся встала, с досады и чаю не стала пить.
Только через две недели после службы офицеры все-таки зашли к Балабухе на чарку водки, как тогда говорили. Олеся чуть не умерла, когда увидела молодого офицера под своими окнами.
Олесина гостиная словно засияла от синих с серебром мундиров, от эполет, шнуров, аксельбантов и орденов. Гусары представлялись, щелкали каблуками, ударяя нога о ногу. После уже немолодого статного полковника с косматой головой, после четырех офицеров с лохматыми бакенбардами и усами к Олесе подскочил молодой красавец, щелкнул шпорами, едва согнул гибкий стан и произнес, подавая руку:
— Поручик Иван Васильевич Казанцев.
Олеся увидела, как раскрылись его чудесные, четко очерченные, красные, как калина, губы и блеснули ровные белые зубы; его длинные черные глаза так и сыпнули на нее огнем, а низкий, но звучный и мягкий голос зазвенел у нее словно в самом сердце.
"Ой, упаду в обморок, ой, умру! — мелькнула у Олеси мысль. — Какая радость наливает мое сердце!"
Полковник и старшие офицеры сели возле Балабухи и завели серьезный разговор. Казанцев с двумя младшими сели возле Олеси. Олеся никого и не видела, никого и не слушала, кроме одного Казанцева; она впилась глазами в его лицо.
Подали чай, а вместе с чаем водку и закуску. Водка развеселила и без того веселых гусар. В гостиной раздавались шум и гомон. Олеся то порхала по покоям, как птичка, то сидела в величественной позе; она замечала, что нравится молодым гусарам; ее черные брови, темные глаза, вдохновленные любовью, очень выразительно выделялись на фоне белого платья и производили сильное впечатление; на щеках заиграл румянец; роскошный бюст и красивая фигура волновали молодых парней; веселость разлила по ее лицу, по глазам особую прелесть.
— Будете вы, господа, хорошенько сидеть да скучать в нашем Богуславе; у нас общество маленькое; молодых дам и барышень мало, — сказала Олеся, не сводя глаз с Казанцева.
— О, не возьмет нас скука, если вы в Богуславе! — отрубил Казанцев комплимент.
— Постойте, вот наступит зима! Я зимой чуть не умираю от скуки, — сказала Олеся. — Умрете и вы здесь со скуки.
— Нам не впервой жить в таких маленьких городках.
— Будем устраивать вечера с танцами, будем кататься верхом; найдем, чем себя занять! — крикнули молодые офицеры.
— Да я не умею ездить верхом, — сказала Олеся.
— Мы вас научим, — сказал Казанцев. — Попросим других городских дам, дадим своих лошадей и будем ездить толпой верхом.
— Наши богуславские дамы отродясь не ездили верхом и отродясь не сядут на коней; наши богуславские дамы засмеяли бы меня, если бы я поехала верхом, — сказала Олеся.
— Если вы подадите пример, то и другие сядут на коней. А вы научитесь ездить верхом? — спросил Казанцев.
— А то как же! Я знаю, что здешнее общество поднимет меня на смех, но я не стану слишком обращать на это внимания, — сказала Олеся, закинув ногу на ногу по-кавалерски.
И Олеся уже грезила, как она будет ездить на горячем гусарском коне, а Казанцев будет ее учить. Она вскочила с места и начала прохаживаться по гостиной. Казанцев тоже встал, за ним другой молодой офицер, и оба пристали к Олесе с двух сторон.
— О, мы расшевелим ваш Богуслав! — воскликнул Казанцев, подкручивая усы. — Мы заведем клуб, заведем балы, соберем всех вместе.
— Кто же пойдет в твой клуб? — отозвался полковник из-за стола. — Разве что Мошки с женами и дочками.
— Мы попросим отца благочинного, отца протоиерея, исправника, станового, докторов, — мечтал Казанцев.
— Опомнись! Духовные лица не пойдут в твой клуб, потому что им не позволено, — снова отозвался полковник.
Ни Олеся, ни благочинный даже не понимали, что такое клуб.
— Так или иначе, а мы не дадим вам пропадать от скуки; мы вытащим ваших дам из затвора на свет, заведем танцы, рауты, пикники, — говорил другой молодой офицер Погожаев.
"Ой, хоть бы, Господи, они вытащили меня из затвора, да еще и поскорее!" — думала Олеся, впившись глазами в чудесные малиновые пухлые губы Казанцева.
— Я люблю вечера с танцами, да жаль, что у нас нет хорошего оркестра, — наши еврейчики как заиграют, так вы и танцевать не захотите, — сказала Олеся.
— Наш полковой оркестр готов вам, сударыня, служить хоть каждый день, — отозвался полковник.
— Вот и хорошо! Очень благодарим! Нам только этого и не хватало. В таком случае надеюсь вскоре видеть вас и у себя на вечере! — сказала Олеся, даже не взглянув на своего мужа.
Балабуха вздрогнул, — Олеся уж очень быстро приглашала гостей на вечер.
— Я приглашу на вечер наших дам, — посмотрите, какое у нас богуславское общество, — сказала Олеся, легонько подмигнув Казанцеву.
— Если оно хоть немного похоже на вас, то мы совершенно счастливы, — сказал Казанцев, резко звякнув шпорами.
Олеся опустила ресницы на щеки и вспыхнула лицом. Полковник встал; за ним встали другие офицеры и начали прощаться.
— Не забудьте зайти на наш вечер! — просила Олеся.
Гусары поблагодарили и распрощались.
Олеся чувствовала, что ее нервы будто заиграли. В гостиной стало пусто, только облаками висел густой дым от дорогих сигар. Она словно видела в этом дыму синие и красные блестящие фигуры, видела чудесное лицо Казанцева; его прекрасные глаза будто светились и теперь, малиновые губы смеялись, а мягкий низкий баритон ласкался к ее душе и все еще звучал глубоко-глубоко в сердце. Целый день Олесе хотелось петь, играть, слушать музыку; мечты роем вились в голове, как пчелы в мае; какое-то дивное, глубокое счастье охватило ее душу… Сколько она любила до сих пор, — все это не стоило одной минуты того нового счастья, которым теперь до краев наполнилась ее душа. Олеся все-таки упросила мужа пригласить гостей и гусар на вечер в воскресенье.
Наступило желанное воскресенье. Олеся велела зарезать трех последних гусей и двух индюков, что остались в хозяйстве, оделась в новое белое платье из шелка, какой только можно было достать в Богуславе, и ждала гостей. Под вечер приехали все богуславские панки с сыновьями, приехали Олесины сестры. После всех, напоследок, пришли офицеры. На дворе зашумел оркестр; он был такой большой, что его нельзя было вместить ни в сенях, ни даже во всей гостиной. Вечер был тихий и теплый, почти летний. В гостиной пооткрывали окна и поставили оркестр под окнами.