Балабуха молчал и пил чай.
— Титар сказал мне на крыльце, что возы со снопами развалились по дороге. Правда это, что ли? — снова спросила Олеся.
Балабуха даже не взглянул и молча пил чай.
— Отчего это ты не отвечаешь? Ты сердит, что ли? — уже сердито и естественно спросила Олеся.
Балабуха насыпал табаку в трубку, лег на канапе и взял в руки книгу. Но он ее не читал, потому что даже страниц не переворачивал.
— Уже все жито сжали? — спросила Олеся больше для пробы. Балабуха будто бы читал и не отзывался.
— Да говори же, чего ты молчишь? — уже крикнула Олеся.
— Беги спроси у Ломачевского! — не выдержал Балабуха, чтобы не ответить.
— Я так и знала, что этим кончится. Несчастная я женщина с таким мужем! — крикнула Олеся.
— Она думала, что Балабуха не все видел и не все слышал.
— Хороша несчастная, что целовалась со становым на весь сад, — отрезал Балабуха.
— Черти что выдумываешь; должно быть, это у тебя в ушах чмокало. Да это, наверное, свинья тыкву ела: вон посмотри, перемахнула через перелаз во двор.
— Может, свинья еще и лягушек в Роси выискивала, — отрезал Балабуха.
Олеся догадалась, что Балабуха все видел с горы из-за кустов; ее разобрала злость.
— А хоть бы и лягушек выискивала! Что же в этом плохого? Наказал меня Господь тобою: за кустами подстерегать умеешь, а за возами не подстерегаешь. Вон твои возы развалились посреди базара жидам на смех. Хорош хозяин! Придется самой за возами ходить.
— Не будешь ты ходить за возами, когда и за твоим домашним хозяйством ходит Килина, — тихо отозвался Балабуха.
— Так надо было тебе брать Онисю, — та бы тебе и волов погоняла, и за плугом ходила. Я не в таком доме выросла, не так воспитана, как твоя Онися. Несчастная я! Нельзя с людьми и поговорить.
Олеся упала на стул и залилась слезами. Она плакала; Балабуха словно читал книгу.
— Брось книгу, а то я тебя брошу! — крикнула Олеся на всю хату.
Балабуха читал и посасывал трубку; на душе у него словно лежал камень.
— Брось книгу и говори, — говорю тебе! Балабуха будто бы перевернул страницу, хотя не мог разобрать ни слова.
Олеся вскочила с места, отворила двери и крикнула:
— Погонщик, запрягай лошадей!
Но она вспомнила, что посреди двора торчало только дышло с передними колесами, на которых ехать было бы не совсем удобно; она схватила шляпку, накинула ее на голову перед зеркалом, натянула перчатки, взяла в руки зонтик и, не простившись с Балабухой, выбежала во двор. Балабуха даже не взглянул на нее.
Олеся прошла под окнами, вышла за двор и оглянулась на крыльцо; она надеялась, что Балабуха побежит за ней следом, начнет просить у нее прощения, умолять ее, а Балабуха лежал себе на канапе. Олеся пошла улицей, перешла Рось через плотину, остановилась, обернулась, — Балабухи не было видно. Она пошла тропинкой вдоль Роси напрямик, миновала монастырь, вышла на луга и снова оглянулась, — никого не было видно, а она надеялась, что Балабуха пошлет за ней вдогонку хоть Килину или батрака, но не было видно ни единой души, только одна корова плелась через плотину.
Олеся погрозила зонтиком своему дому, который был виден на горе, и снова пошла тихим шагом у самой воды. Тропинка повилась на гору, откуда уже была видна Хохитва. Олеся вышла на гору, села на траву и задумалась.
Солнце стояло уже низко над самым Богуславом. Внизу, по долине, вилась Рось по зеленым лугам, как синяя лента по зеленому платью. За Росью тянулись ряды гор, покрытых густым лесом. Далеко против солнца виднелся высокий шпиль — холм с монастырем наверху, а под холмом шумел по камням поток; вода белела против солнца, как снег; брызги в шуме сверкали, как битое стекло. На взгорье виднелся Богуслав, залитый золотым тихим светом солнца. Она думала о недавнем происшествии, и душа ее снова пожелала счастья, горячего счастья, какого она еще не знала, потому что еще не любила всем сердцем, настоящей, искренней любовью, еще не раскрыла всей своей пылкой души, всей любви, что затаилась в ее сердце глубоко-глубоко, на самом дне.
Олеся вздохнула, взглянула на луга, — луга лоснились зеленым ковром против солнца. На тропинке не было видно ни живой души, — за Олесей никто и не думал бежать и просить ее вернуться. Она обернулась к Хохитве, — над Росью виднелись отцовская хата и сад. Олеся пошла к отцу.
Балабуха все лежал на канапе и думал свою думу. Уже зашло солнце, уже и смерклось. В хате стало темно. Балабуха ожидал, что вот-вот скрипнут двери и войдет Олеся, — двери не открывались; Олеся не пришла.
Балабуха догадался, что Олеся пешком умчалась в Хохитву к отцу. Он встал, зажег свечу, отпер комод, вытащил большую книгу в деревянном переплете, величиной с церковную минею, — это был его дневник. В этом дневнике он записывал, по обычаю ученых людей того времени, еще когда был студентом, — то канты, то всякие стихи, то песни, то латинские фразы, написанные квадратом так, что их можно было читать на все четыре стороны, со всех сторон, и вверх, и вниз — и выходила та же самая фраза; там были записаны квадраты из цифр так, что во всех столбцах получалось одинаковое число. Став священником, Балабуха начал записывать туда сведения о погоде, об урожаях хлеба и сена, записывал, где проявилась какая чудотворная икона, записывал иногда свои мысли, свои взгляды, даже сочинял стихи, хоть и плохонькие, на разные случаи своей жизни. Балабуха записал год и число месяца и записал все происшествия того дня: как он ездил в поле, как рассыпались возы и снопы, как коляска сломалась возле базара. Балабуха высмеял самого себя как плохого хозяина и остановился: дело доходило до Олеси, до происшествий в саду. Балабуха терся, мялся, не решался назвать Олесю и станового по имени и решил записать будто бы историю Дафниса и Хлои. "Сегодня, в пятом часу перед вечером, я подсмотрел из-за кустов, как Дафнис и Хлоя ловили лягушку. Хлоя убежала в беседку. Дафнис догнал ее; Хлоя с Дафнисом…" Балабуха было написал, что Хлоя с Дафнисом целовались, но замазал слово "целовались" и написал: "Хлоя с Дафнисом ели сырую тыкву в беседке. Господи, прости безумную Хлою, наставь ее на разум и сокруши ребра Дафнису! Прискорбна душа моя даже до смерти. Господи, дай мне силы и терпения, да не погибну до конца!"
Балабуха еще долго изливал свои думы и сентенции, пока сон не одолел его. Килина дожидалась хозяйки, да не дождалась; она подала Балабухе ужин и расспросила, что варить завтра к обеду. Балабуха отдал Килине ключи от кладовой, велел варить, что она захочет, погасил свет и лег в постель. Но сон не брал его. Он не спал всю ночь; только перед рассветом заснул крепким, тяжелым сном и проспал до полудня. Проснувшись, Балабуха вышел в кухню и спросил у Килины, не приехала ли матушка. Матушки не было. Балабуха махнул рукой, сел за обед, пообедал и лег на канапе с книгой в руках. Уже солнце стало клониться к вечеру, уже начало вечереть, уже и солнце зашло, и на дворе смеркалось, а Олеся не возвращалась. Балабуха махнул рукой и лег спать.
А Олеся, придя в Хохитву к отцу, рассказала, какой Балабуха к ней недобрый, будто бы и расплакалась, но пролила, однако, всего две слезы, и все надеялась, что Балабуха приедет просить ее вернуться. День прошел, а Балабуха не приезжал. Она переночевала у отца и на другой день снова ждала мужа, но его не было. Старый Терлецкий догадался, что Балабуха не приедет, и хотел сам отвезти Олесю.
— Не поеду, папа, к нему, пока не пройдет три дня: он по три дня со мной не разговаривает, — хоть со стенами говори! — сказала Олеся.
Прошел третий день. Балабуха не приезжал. Терлецкий велел запрягать лошадей и сам повез Олесю. Чтобы помирить зятя с Олесей, Терлецкий отправил в Богуслав для него два новехоньких воловьих воза.
Балабуха поздоровался с Терлецким и Олесей спокойно, словно между ним и женой ничего не случилось. Ни Олеся, ни Балабуха даже не вспомнили о Дафнисе и Хлое и завели разговор о коляске, которая до сих пор лежала посреди двора, задрав дышло вверх. Чтобы угодить Балабухе, Олеся начала ходить в кухню и распоряжаться у печи. Но от этого вышло больше вреда, чем пользы: Килина больше смыслила в стряпне, чем Олеся, — Олеся только портила кушанья. Однажды Олеся приготовила такой борщ, что Балабуха взял ложку в рот, скривился, как среда на пятницу, и больше ложки не обмакнул. Сама Олеся тоже не обмакнула в блюдо ни ложки и заметила свою ошибку: она снова положилась на Килину и перестала заглядывать в кухню.
Помирившись с мужем, Олеся на радостях устроила после жатвы обжинки: пригласила на бал своих знакомых и среди них Ломачевского. Ломачевский снова начал бывать в гостях у Балабухи, но, гуляя с Олесей по саду, все оглядывался на кусты…
Осенью прошел слух, что в Богуслав прибудут на квартиры гусары. Весь город ждал гусар. Олеся все выглядывала в окно, каждый день наряжалась и прихорашивалась, словно на святки.
Однажды, в ясный осенний день, на базаре прошла весть, что гусары уже идут. Олеся оделась в новое платье, причесалась, надела на все пальцы перстни и не отходила от окон. За Росью послышался военный оркестр: это вступали в город гусары, направляясь к парому. Длинные ряды коней с синими гусарами спустились с горы на длинную гатку. Впереди ехали певчие, за ними ехали музыканты с большими медными трубами, на белых горячих конях. Трубы блестели на солнце, как золото, и вместе с белыми конями придавали картине что-то очень пикантное и героическое. Синие мундиры, красные рейтузы, блестящие желто-оранжевые картузы с черными кисточками сверху засияли яркими красками, словно нарисованные на картине. Мощный оркестр гремел в долине, и тяжелый гул разносился над Росью, между скалами звучным эхом. Горячие кони играли под гусарами.
Олеся выбежала на крыльцо и стала в грациозной позе. Гусары переправились через Рось и все приближались. Вот разнеслась громкая песня по Роси и все приближалась; вот выехали на гору певчие, и их песня уже отчетливо долетала до Олесиных ушей. Среди хора высоко торчал круг, убранный красными и синими длинными лентами, увешанный побрякушками; круг подпрыгивал, танцевал над гусарскими головами. Песня замерла. Загремел чудесный оркестр, так что воздух задрожал. Гусары проехали улицей под самым городом. Сбоку ехали офицеры, гарцуя на горячих конях. Олеся подняла голову и впилась глазами в офицеров. Офицеры были рослые, стройные, крепкие, столичные, роскошно взлелеянные. Среди них выделялся один молодой красавец-офицер, с барским нежным белым лицом, с черными, необычайно прекрасными бровями, с большими черными усами, стройный и тонкий в стане; его тонкие, крепкие ноги змеями обвивали горячего черного коня; короткий синий мундир, обшитый серебряными шнурками, словно прилип к молодому телу и показывал все его прекрасные формы.