Черт бы побрал, пекло бы взяло это хозяйство! Ищи подводы да езжай в поле забирать снопы, что валяются по дороге.
— А что же будет с вашей бричкой?
— Пусть погонщик от моего имени тащит бричку ко двору, а ты скорее поезжай навстречу батракам.
Титар пошел хлопотать, и вскоре худые, заморенные лошади притащили несчастную бричку во двор.
"Меня тут и куры заклюют", — подумал Балабуха. Он взял книгу и пошел в сад, чтобы не слышать и не видеть всей этой хозяйственной суеты. Тихо он шел по чистенькой дорожке с горы к беседке, которую Олеся велела построить над самой Росью, над скалами.
Олеся, оставшись одна, начала скучать; она не выдержала — написала становому, Трофиму Максимовичу Ломачевскому, чтобы он пришел навестить ее.
Рыжий Бонковский уже немного надоел Олесе; из-за Бонковского Балабухе пришлось не разговаривать с Олесей столько дней, что, если бы их сосчитать, вышло бы несколько добрых месяцев. Олесе все это уже осточертело, и она пошла в наступление на станового. Ломачевский был уже немолодой, слегка потрепанный кавалер, но здоровый, плечистый, чернявый, с широким лбом, с густыми крепкими усами и большими карими глазами. Олеся даже не обращала внимания на его курносый нос, который еще немного и вовсе задрался бы вверх. Смелость и веселость Ломачевского больше всего притягивали к нему Олесю.
Олеся взяла в руки книгу и маленькое рукоделие, пошла в сад и ждала Ломачевского в беседке; она раскрыла книгу, но читать не могла. Внизу по камням шумела вода и мешала ей читать. Она начала вышивать себе воротничок, но и эта работа ей надоела. Густо оплетавший беседку дикий виноград не пропускал света и закрывал небо и вид на Рось. Олеся не любила сидеть одна в темных закоулках и вышла высматривать Ломачевского.
Вскоре Ломачевский появился на горе, с трубкой в зубах. Олеся стала на камне над водой и замахала ему платочком. Ломачевский заметил ее, подошел и поздоровался с ней.
— Почему вы так долго не приходили? А я осталась одна и чуть не умерла со скуки. Марк Павлович поехал в поле, — пойдемте, погуляем по саду.
Ой, поехал мой миленок Да в поле, прямо в степь; А я свою куделицу Да об землю — хлоп! — произнес Ломачевский, смеясь.
Ломачевский стал с ней рядом на камне. Между камнями вилась маленькая тропинка, по которой Прокоп вынес, может, несколько тысяч ведер воды, поливая Олесины цветы и деревья.
— Как бы мне хотелось пройти по этой дорожке и погулять по зеленой траве у самой воды, — кокетливо сказала Олеся. — Ой, боюсь упасть! — вскрикнула Олеся, ступая на очень крутой спуск между большими камнями.
— Дайте мне руку, я вас сведу, — сказал Ломачевский, подхватывая Олесю под руку.
— Ой, упаду! Какая крутая гора! — крикнула Олеся и, скользнув легкими башмачками вниз по мелким камешкам, упала на руки Ломачевскому. Ломачевский схватил ее обеими руками и свел вниз. Олеся закатила глаза кверху и совсем опустилась ему на руки. Место было красивое, но дикое и закрытое с трех сторон; это было глубокое узкое ущелье; по обе стороны стояли крутые косогоры, словно стены; на одном косогоре разрослась густая-прегустая дереза, терн и шиповник, будто тонкое зеленое руно. Над этим руном с самого верха торчали острые скалы, а внизу росла куча роскошных ив; внизу, на плоском зеленом берегу, были разбросаны камни, словно кто-то нарочно навалил их на зеленую траву и по мелкой воде; вода лилась между камнями и через камни и тихо-тихо шумела, будто играла и ласкалась к гладким камням, к зеленым бережкам. Посреди реки торчал каменный остров, через который по щелям билась сердитая волна, а за Росью снова высился скалистый берег, под которым стояла темная мельница с пятью большими черными колесами.
Олеся прыгнула на зеленый, как шелк, бережок и начала легко перескакивать с камня на камень. Становой бросился и сам прыгать, чтобы поймать Олесю.
— Вот не поймаете, — сказала Олеся, перескакивая еще дальше от берега.
— А вот поймаю! — сказал становый и перескочил через шумящий поток.
Но Олеся была легче в прыжках; она перелетала с камня на камень, как коза, подобрав подол платья. Ее ноги задевали кусты жесткой осоки и водяных петушков; кусты шелестели; Олеся вскочила в такое место, где камни лежали среди высоких кустов татарского зелья и камыша; она присела за осокой, выглядывала оттуда, и только ее голова темнела да сияли светлые, вакхические глаза.
Тяжелый становый разгорячился, прыгнул через два камня, поскользнулся и шлепнулся ногой в воду. Олеся рассмеялась и захлопала в ладоши. Место, однако, было мелкое; становый намочил только сапоги, прыгнул, как тигр, в камыш и схватил Олесю за талию.
Олеся изогнулась легким станом, перескочила через осоку; осока зашелестела по ее платью. Олеся выскочила на берег.
— Ну что, поймали? — кричала Олеся, стоя на зеленом берегу. — Ой, какая хорошенькая лягушка! Поймайте мне эту лягушку, тогда я сама дамся вам в руки.
— Разве вы отродясь лягушек не видели? — кричал становый из осоки.
— Я посмотрю, какие у лягушки зубы, — сказала Олеся.
— У какой же это лягушки вы видели зубы?
— У такой, как вы. Поймайте, — я посмотрю, у лягушки такие же зубы, как у вас? — кричала Олеся.
Становой засучил рукава и начал выискивать лягушку; бедная лягушка кинулась прыгать по камешкам, ныряла, выныривала. Становой гонялся за ней, снова намочил сапоги, но все-таки нащупал лягушку под камнем и вынес ее на берег, подняв высоко вверх. Олеся вскрикнула и бросилась бежать, но не на гору, а в ивы. Ломачевский гнался за ней, высоко держа в руке лягушку за лапу, и догнал Олесю под скалой; дальше уже бежать было некуда: оставалось разве что лезть на скалу. Олеся прижалась к скале, кричала тоненьким голоском и всплескивала руками. Ломачевский, настигнув ее, взял за талию и показывал лягушку.
— Ну, теперь смотрите, есть ли у лягушки зубы, — шутил становый, тыкая лягушкой к Олесе. Олеся вырвалась и бросилась бежать берегом. Ломачевский погнался за ней вдогонку.
— Бросьте лягушку, а то убегу домой! — визжала Олеся.
Ломачевский бросил лягушку в воду; лягушка булькнула и скрылась.
Олеся от страха вытерла слезы платочком и присела на плоском камне. Ломачевский сел рядом с ней и отдувался.
— Ой, какие красивые желтые цветочки вон растут на скале. Полезьте и нарвите мне из них букет, — сказала Олеся, грациозно подняв глаза на скалу.
— Нашли цветы! Да это бурьян, а не цветы! Захотелось вам среди лета мерзлого.
— Это для ваших глаз бурьян, а для моих — чудесные цветочки. Сходите же, нарвите!
Ломачевский встал и, вытирая мокрое лицо платком, полез на крутую скалу, где, словно на стене канделябр, прицепился корнями в щели густой куст желтых цветов. На крутом, как стена, склоне горы между большими камнями рос терн и кусты дерезы, материнка и чабрец. Ломачевский продрался через колючий терн, взобрался по выступам и зазубринам на крутую скалу и дернул куст цветов. Мелкие камешки и песок посыпались ему на голову и на плечи. Олеся снизу смотрела на его высокую крепкую фигуру, которая будто висела над скалой, наполовину прикрытая зелеными кустами, и думала:
"А ну, похож ли он хоть немного на принца Ибрагима в "Волшебнице"?
Ломачевский обернулся с кустом цветов в руках. Олеся заметила его блестящие глаза и взгляд, падавший на нее сверху, заметила его короткий нос и смуглое лицо и вздохнула.
"Похож, но не совсем! Только глаза блестят, как у принца Ибрагима", — подумала Олеся и легко вздохнула.
Ломачевский вернулся с цветами в руках, комично опустился на траву на одно колено и подал Олесе плохонькие цветы; на нем вся одежда была мокрая; волосы на висках прилипли к лицу; лицо так и пылало. Ломачевский упал на холодный камень и не мог отдышаться. Олеся взяла цветы, понюхала и бросила в воду.
— Фу, как противно пахнут бурьяном! Это такие же цветы, как вы, — сказала Олеся.
Разве я пахну бурьяном? — крикнул Ломачевский. — Постойте, вот отдышусь! Я снова поймаю вам лягушку и засуну вам в карман.
Олеся вскрикнула и бросилась бежать на гору. Ломачевский погнался за ней; она вскочила в беседку, вытащила из кармана рукоделие, села и начала вышивать.
— Вы невесть что шьете; бросьте эту гадость! — сказал Ломачевский, садясь рядом с Олесей.
— Как это невесть что? Сошью да наряжусь, вот и похорошею.
— Вы и так хороши. Дайте сюда, я вам помогу, — сказал Ломачевский, вырвал из Олесиных рук работу и бросил ее в бурьян.
Олеся хотела схватить работу и встала. Ломачевский обхватил ее за талию и начал горячо целовать в щеку, так что отзвуки разносились по всему саду.
Тем временем Балабуха, поговорив с титарем, взял книгу и пошел в сад, чтобы отдохнуть в беседке и полежать с книгой в руках на лавке в холодке. Он видел, как Ломачевский гонялся за Олесей, как они вбежали в беседку, услышал отзвуки горячих поцелуев и стремглав бросился к беседке. Олеся и Ломачевский, услышав, что кто-то топает по дорожке, замолчали и перестали шалить. Олеся мигом достала из бурьяна воротничок и так усердно принялась за работу, будто спешила непременно закончить ее к вечеру. Ломачевский встал и подал Балабухе руку. Балабуха очень равнодушно поздоровался с ним и сел на лавке. Олеся даже не подняла глаз от работы.
Все молчали. Балабуха курил трубку, нахмурив брови; вся его душа взволновалась до самого дна, — ему хотелось столкнуть Ломачевского со скалы в воду, но он, от природы робкий и деликатный, не смел даже слова сказать Ломачевскому в лицо.
— Кажется, уже пора пить чай, — несмело и сладенько проговорила Олеся и встала.
Следом за ней поднялись с лавки Балабуха с Ломачевским. Олеся вышла из беседки и пошла на гору; вслед за ней молча пошел Ломачевский, а за ним Балабуха. Ломачевский завел веселый разговор, словно ничего такого и не случилось. Олеся все думала, заметил ли Балабуха, что она шутила с Ломачевским и заигрывала с ним, или, может, ничего этого не видел? Пришли домой и сели за чай. Ломачевский и Олеся разговаривали весело, будто между ними ничего и не произошло.
Балабуха курил трубку и не отзывался ни словечком. Олеся все поглядывала на его нахмуренные брови и придала себе еще больше веселости, но веселость ее была притворная, какая-то сухая и даже странная. Она смеялась чудным смехом, как смеются актрисы на сцене. Чем дальше, тем больше и быстрее она говорила, перескакивая очень странно с одной темы на другую. Ломачевский догадывался, что батюшка кое-что подсмотрел; он заметил, что начинается что-то неловкое, выпил чай и быстро исчез из гостиной.
Олеся допивала чай и искоса поглядывала на Балабуху.
— Это ты поломался в дороге, что посреди двора стоит сломанная коляска? — спросила она неестественно высоким тоном.