Разве быки ревут, когда ясла полны? Страница 10

Причепа! Не смотри, говорю! Не смотри! — И давай венком его по голове да по лицу колотить.

«Бей, — думает Чипка, — бей сильней... хоть всю жизнь бей, только не гони от себя... Мне так хорошо и сладко с тобой!»

Она трепала по нему венком, а он лишь улыбался... Венок быстро рассыпался; головки цветов отлетели; стебли она бросила в траву и защебетала:

— Видишь, что ты наделал? Видишь?! Видишь?! — И, сложив под локтями белые руки, — сама уже стрельнула ему глазками...

Чипка не сдержался. Как кот на мышь — так он кинулся на неё; крепко-крепко сжал её сильными руками, влепил в щёку такой поцелуй, что аж хлопнуло, будто кто ладонью со всей силы ударил.

— Пу-у-сти... пу-у-сти-и! — закричала девушка, вырываясь. Он ещё крепче её обнял, пока она, вырвав руку, не ударила его по лицу...

Тогда он отпустил.

— Ну и врезала же... — аж нос заломило! — сказал он, скривившись.

— А чего же ты лезешь, бессовестник? Рад, что одну девку в поле застал — так и полез! — говорит она. А в глазах — и смеются, и искрятся!

— Дура ты... ну и что?

— Что «что»? Вон, обслюнявил… фу-у! — и стала вытирать щёку рукавом.

— Не откусил же, — смеётся Чипка.

— Вот было бы хорошо, если б откусил... Тогда бы я тебе глаза выцарапала.

— Если бы смогла.

— Вот бы и посмотрел...

Разговор снова утих. Она куда-то далеко-далеко смотрела, а он — на неё. Подул ветерок; разорвал дымчатую тучку, заслонявшую солнце; оно выплыло из-за неё во всей своей пышной красе и обдало их волнами блестящего света, словно золотым горячим дождём осыпало. Жито зашумело, поднимая вверх свои согнутые колоски.

Девушка прямо посмотрела Чипке в глаза; встретилась с его взглядом, потом опустила длинные густые ресницы и спросила:

— Где ты был, что так долго не видно тебя было? Почему ты сюда не приходил?

— Некогда было, — не признаётся Чипка, а сам про себя подумал: почему я её тут не встречал?

— Что ж ты делал? — снова она.

— По хозяйству занимался...

— А у тебя земля ещё есть?

— Нет, нету.

— А дом есть?

— Есть.

— А отец и мать? Братья, сёстры?

— Одна мать.

— Где же ты живёшь?

— В Песках. А ты где?

— А тебе зачем?

— Ты же меня спрашивала...

— Так зачем же ты рассказывал?

— Скажи хоть, как тебя зовут?

— Так, как хлеб жуют...

— Чья ты?

— Отцова да мамина...

— Чудная ты!

Он прилёг грудью к земле, подпер лицо обеими руками под щёки и пристально-присильно смотрел на неё.

— Ты точно решил меня съесть?.. Чего глаза вытаращил?

— Потому что красивая очень...

Она улыбнулась, навела на него свои чёрные глаза — ласкала ими, манила...

— Иди уже домой... Зачем пришёл?.. Глотнуть хочет! Не дал венок доплести...

— Так зачем же била?

— А чего ж ты лез, бессовестник? Прочь отсюда!.. — И как оттолкнула его руками, так Чипка и ткнулся носом в зелёную траву.

Она рассмеялась молодым, звонким смехом, будто кто серебро раскатал по золотой тарелке.

Не успел Чипка поднять голову, как слышит: кто-то зовёт: «Галю!.. Галю!.. Галю!..»

Девушка встрепенулась. Чипка смотрит то на неё, то в сторону, откуда доносился голос.

— Кто это? — спрашивает он.

— Не знаю! — сказала она. — И как вспугнутая перепёлка, сорвавшаяся с гнёздышка, стремительно вспорхнула, — так она отскочила от него, и — только моргнуть успел — юркнула меж колосьев.

Чипка поднялся, выпрямился, не сводил с неё глаз... Она, как вихрь, мчалась густым житом, оно только ложилось за нею, как волны под напором сильной руки, что управляет лодкой. Всё дальше и дальше, пронеслась через цветущий луг, поднялась на гору, стала исчезать из виду... Чипка припустил бегом вдогонку за ней... Она скрылась за горой... Он напряг ноги, будто вора догонял; мчался стрелой; мгновенно выскочил на гору, перевёл дух, глянул в долину — и ему в глаза бросилось вот что. Возле хутора, версты за две от гребня того самого пригорка, на котором он стоял, под двором стояла полная женщина, прикрыв от солнца глаза рукой, и на всю округу кричала Галю. Девушка бежала прямо к женщине, да ещё издалека отзывалась: «Чего вы? Я — вот! Вот-вот — сей-час!.. сейчас...» Вскоре она была возле женщины, и вместе обе пошли во двор.

— Ну, теперь и я знаю, чья ты! — громко сказал Чипка и весело повернул назад.

После того — Чипку не узнать: с лица спала прежняя тоска, в глазах не было больше печали; стал он веселее, приветливее; иногда даже песню можно было от него услышать... Счастье манит его, ласкает, греет доброй надеждой; мир улыбается ему приветно, хоть он и видит в нём много бед, слёз, плача... Теперь он смотрит на него не злобным глазом; чутким сердцем прислушивается к нему; хочется ему весь мир обнять, вытереть ему слёзы, утишить его горе...

Когда возвращается он к себе мыслями, чувствует, как в голове борются страх с надеждой: то надежда побеждает страх, то страх — надежду. Но надежда всё же сверху! «А может... всякое в жизни бывает! Иногда бедный полюбит богатую, а богатая — бедного, и поженятся...» А страх снова прогоняет надежду: «А может, солдат её, пану-судье, нравится... не дай, Боже! увянет, померкнет свежий цвет её красоты под холодным, жёлтым взглядом судейского... потухнут ясные глаза, поблекнут розовые губы... захиреет душа... Не допусти, Господи! не одна душа погибнет — сразу обе! А может... — пробивается снова надежда, — счастье, как корь...» И глаза его засияют радостью, сердце затрепещет свободнее...

С тех пор — поле словно заколдовало его. Пройдёт день, другой — и идёт... «Может, хоть издали увижу, если уж не удастся поговорить...» Ходит по полю, с нивы на ниву, от дороги к горе, от горы к дороге; везде бродит, за всем наблюдает... «Вот тут я её впервые увидел... здесь венок плела... вот это место, где сидели... туда убегала... а здесь, видно, недавно ходила — след ещё свежий...» Глянул — не заметил, откуда и как, — она выскочила и пошла по житу, только одежда мелькает... Чипка заметил — беречься стала.

— Ах, убежала! — говорит он вслух. — Вон уже... за горой... Ну и девушка же!!

И возвращается он назад в Пески, радостный и весёлый, что хоть издали увидел.

VII

ХОЗЯИН

Ну, а Грицько что?

Грицько — не промах. Как только услышал, что деда берут во двор: «Э-э, если так, наверное, хватит на баранах кататься, хватит за овцами бегать, — толку-то с них мало... Вот служил-слушал, а в итоге — только зря время провёл... Пора, видно, о хлебе подумать». Подумал — и той же весной покинул деда. Песковчане отправлялись на заработки — и Грицько с ними, закинув за плечо косу, а за спину — торбу с сухарями, бедную свитку да не лучшие сапоги.

Незнакомые места, по которым пришлось впервые идти Грицьку, люди, с которыми он сталкивался в пути, — всё это производило на юношу особое впечатление. На всё он смотрел с открытым ртом.

«Ого, как люди живут! Ого, какие дома выстроили!.. какие двери, окна понаставляли... всего тебя видно, как в воде! И сколько же это стоит?.. Ведь если бы кирпичом стукнуть в то стекло — за год не отработаешь!.. Такое богатство, такая роскошь!» — думал он, проходя по широкой улице с огромными магазинами.

Улица — и вправду диво. С обеих сторон сплошной стеной вытянулись в строй высокие дворцы: и белые — как снег, и зелёные — как рута, и голубые — как китайка. Пёстрота бросалась в глаза. Парень не знал, на чём остановиться, чему удивиться: то ли блестящим на солнце, как хрусталь, дверям, над которыми висела или стояла по бокам здоровенная красная или синяя доска с золотым молоточком или красивым рисунком всякой всячины — машин, очков, хлеба, колбас, свиных окороков; то ли зеркальным, в человеческий рост, окнам, из которых выглядывали аккуратно расставленные золотые и серебряные изделия, пестрели ситцы всех цветов, шёлковые ткани сверкали, мягкий бархат отливал синим, красным, целое море искусственных цветов — как живые, манили понюхать... По улице, по обеим сторонам, сновали люди; по середине, мощённой камнем, грохотали кареты, коляски, фаэтоны, дребезжали извозчичьи дрожки...

Заработчики проходили мимо магазина с детскими игрушками.

— Дядя Остап! — обернулся Грицько к одному из своих. — А это что?

— Куклы.

— Зачем?

— Барчукам для игры...

— А гляньте, что за зверь такой раззявил страшно рот, будто тебя сожрать хочет! Смотрите — как во рту красно!.. А зубы какие?! Вот бы такого выпустить да если бы он кого поймал!..

— Ты что, думаешь, он живой? Это из чего-то сделано.

— Неужели? Где ж такое бывает?! Смотрите: как глаза у него блестят!

— Ну и что, что блестят? И глаза у него стеклянные вставили...

— А зачем такой страшной игрушкой пугать?! — допытывался Грицько, заглядывая на неё через стекло.

— Та ну её к чёрту! Пойдём... а то ещё тут за праздность заплатим.

Пошли. А Грицьку всё не шла из головы та страшная кукла. «Что ж это за зверюга? — думал он. — Грива как у коня, а сам — бог знает, на кого похож! А злой, должно быть... Злее волка!.. Не зря же рот так разинул, зубы ощерил... А можно ли такого зверя поймать? Вряд ли поймаешь! Сильнее, наверное, любого человека... А я бы его одолел? Нет, наверное... И Чипка бы, может, не смог... а ведь волка он сам один отогнал от овец... Этого не отгонишь... И где ж они водятся такие?! Господи милосердный...»

— Дядя Остап!

— Чего?

— Что ж это за зверь такой? — снова спрашивает Грицько, когда они прошли улицу с магазинами и шли теперь по тише.

— Да знал я, как его зовут, да позабыл!

— Кого это зовут? — спрашивает третий.

— Зверюгу... Там мы видели одного в витрине: грива белая, сам рыжий, лысый, рот разинул, будто сожрать собирается, — отвечает Грицько.

— А хвост длинный?.. с кисточкой на конце?

— Ага!

— Так это — лев.

— Лев?! — изумлённо повторил Грицько. — Так это он, лев?

— Зверь такой... Царь зверей...

— Царь?! Так вот он какой, царь!! Настоящий тебе царь! Уж, наверное, что бы он ни сказал — все послушаются. Кто такого чудовища ослушается?

— А то ж. Для того он и царь, — отвечал мужик.

— Наверное, он и здоровый, и сильный?

— Конечно: сильнее любого зверя!

— А как же его ловят? — спрашивает Грицько.

— Да как? Как-то ж ловят... придумали что-то — раз держат его в доме.

— Его, может, только наш царь и сумеет поймать; а нам, брат, не суйся! — говорит Грицько.

— Ага, царю, значит, зверей ловить! — вставил дядя Остап.