Фёдор.
— Оно, правда, Господь не велел такими словами, но, видите ли, в Библии.
— В какой же это Библии? Разве, пан, в вашей, потому что в нашей ничего такого нет, — сказал о. Фёдор, смеясь. — Почему же и из мужика не может выйти и учёный, и купец, и чиновник?
— Да пусть Бог милует! — крикнул Хоцинский. — Что создал Господь, то не изменится.
— Но ведь Господь создал только голого Адама да Еву и не создал ни шляхтичей, ни мужиков.
— Какие же вы, о. Фёдор, чудные, ей-богу! А ещё духовные и просвещённые! Вы знаете, что не всё Бог написал в книгах, но есть ещё на свете и философия…
— Это какая-то чудная философия!
Подали чай. Серединскому, видно, опротивело слушать такой разговор, эти старческие пересуды. Он взял свой стакан и пошёл в другую комнату к панночкам. Старики остались одни в гостиной.
Потом заговорили о хозяйстве, об урожае, о свёкле, о работниках. Пан Хоцинский перевёл разговор на то, как когда-то было хорошо: всем панам, и духовенству, и даже мужикам, когда мужики были крепостными.
— Слово к слову, как говорится, — сказал Хоцинский, — а мы с паном Серединским к вам, о. Фёдор, и в гости пришли, и по делу. Я знаю, что о. Моисей — ваш приятель, и буду при нём говорить искренне и прямо. У нас — молодой, а у вас, о. Фёдор, молодая наготове. Старшая дочь ваша и красива, и способна, и добра, и во всём степенна, хозяйственна, а пан Серединский, как видите, парень приличный, здоровый, разумный, да к тому же скоро будет на другой половине Нестеринцев у моего соседа, помещика, экономом, когда отбудет год старый эконом. Сказать вам правду, Серединский, если только захочет держать себя достойно и не будет лениться, человеком станет, потому что он парень очень умный и ко всему пригодный. Вы знаете, что мы близкие соседи, что я вам не враг, зла не мыслю ни вам, ни вашим детям. Если воля ваша, хлеб наш принимайте и детей обручайте. А если нет, так и нет. По чарке, да и домой!
— То есть речь ваша идёт о старшей моей дочери, — сказал о. Фёдор.
— Ага, — ответил пан Хоцинский. — Чего ей сидеть да отцовский хлеб переводить, если она будет счастлива и за Серединским?
Хоцинский знал, что семь дочерей сидели на шее у о. Фёдора и богословы уже даже обходили старших дочерей стороной.
— По мне, — ответил о. Фёдор. — Но надо сперва жену и дочь спросить. Если у них согласие, то по мне хоть и поклоны бить. У меня дочерей — хоть на продажу!
— Да молодые уже давно согласились! — сказал Хоцинский, — я уж это хорошо знаю.
— Пойду посоветуюсь со своей старой, — подождите немного, будьте добры, — сказал о. Фёдор и вышел в другую хату.
— И не говори! — тихо говорила матушка в третьей хате, — не отдам я свою дочь за светского! Подождём немного, может, кто подвернётся, может, ещё кто попадётся.
— Нечего нам богословов ждать! Они сватаются там, где сотнями пахнет. А какие наши достатки, какие наши средства, про то все знают. Разве мало богословов перебывало у нас. А спросил ли хоть один? Не отдадим дочь за Серединского, так отдадим за дьяка. А по-моему, лучше идти за панка, чем за дьяка. Всё-таки будет Ганя пани, а не дьячиха.
— Боже мой! Но ведь она будет не духовная! Наш род испокон века весь духовный, одна наша Ганя отделится. Да ещё какой он веры?
Глаза у матушки сразу наполнились слезами.
— Насчёт веры — кто его знает! Он, кажется, и вашим и нашим, и в костёл, и в церковь. Давайте дочерей, пока женихи попадаются, потому что потом и таких не станет.
— Как хочешь. Ганя сама говорит, что ей не идти за богослова. А мне жаль. Первое дитя выдаём, да и то Бог знает как, — за какого-то ляшка или недоверка.
Матушка залилась слезами и не смогла больше слова вымолвить.
— Будут люди нарекать на нас, — сказала дальше мать, вытирая слёзы платочком. — Будет Ганя несчастлива, — скажут, что мы утопили своё дитя. Если бы он был хоть добрый! А то кто его знает, что оно за человек. Я — мать своей дочери. Чует моё сердце что-то недоброе. Будет ли она счастлива с ним, с чужим родом?
— А кто же угадает? Если бы знать, что когда-то будет! Правда, и панки бывают добрыми людьми, а он всё-таки не чуждается нас и нашей церкви. Бог их благослови! Между ними есть любовь; а где любовь, там и счастье. Разве мы не были счастливы, хоть и были оба бедны?
Этими словами матушка немного унялась и успокоилась. А о. Фёдор пошёл известить пана Хоцинского, что со стороны старших никакого препятствия нет.
Как горлица по детям летним вечером в лугу жалобно воркует, — так родная мать перед обручением по молодой дочери плачет и грустит.
— Иди, дочь, коли твоя добрая воля! Не неволим тебя. Если будешь счастлива, благодари свою долю. А если будешь слёзы лить, весь свой век тосковать, не нарекай на меня, не нарекай на отца. Разве я не мать своему ребёнку? Разве я не желаю, Господа не молю утром и вечером, чтобы мои дети были счастливы, хоть и не богаты? Разве я бы тебя, моя доченька, не озолотила? Разве я бы тебя не отдала за богослова, если бы сила моя, если бы воля моя!
— И теперь я по тебе плачу, — говорила мать, обняв Ганю, — и теперь боюсь отдавать тебя в чужие, опасные руки! Лучше бы я тебя в воду пустила, чем вот так выдавала! Будешь, Ганя, бездольная, — не кляни, сердце, своей матери!
Как кукушка в зелёном лугу ведёт перед галочками, — так молодая сговорённая выходит на обручение с молодыми сестрицами.
Обсели сёстры, как галочки, всю гостиную кругом. Зацвела гостиная о. Фёдора девичьими личиками, всё чёрными глазами да чёрными бровями, как садик цветёт весной. Сама Ганя, полная и здоровая, была похожа на растение, выросшее на хорошей влажной земле, политое дождём, всегда освещённое солнцем.
Молодая, говорят, всегда бывает красива; красив бутон среди зелёных листьев, но ещё красивее цветок, когда развернёт весь свой роскошный лист и распустит вокруг себя благоухание.
Ганя сидела возле молодого в полной девичьей красоте, как маковка ранним утром, которая той же ночью распустилась из бутона. С её лица ещё не сошёл тот румянец, что выступил при одном слове чернобрового парня: "Будешь ли ты, милая, навеки моей?"
Мать села напротив своей дочери и глаз с неё не сводила.
— Брови твои, сердце доченька, брови чёрные! Кому же вы достаётесь? Другу или врагу? Доле или недоле? Не почернеете вы в роскоши, — только бы рано не полиняли в нужде.
Жаль сжал сердце матери.
Пан Хоцинский блестел серыми выпученными глазами на молодую, на молодых её сестёр, как тот волк, что залезет к овечкам в кошару. А Серединский сидел рядом с молодой красивый, молоденький, словно месяц на ущербе. Из-за стола выглядывали его тихие глаза, густые кудри. Его радостное лицо всё время светилось и сияло весельем, как у мальчика, когда его или похвалят, или по головке погладят, или дадут очень хороший гостинец.
Один о. Моисей сидел понурившись. Невесёлая мысль лежала у него на сердце! "Вот мне никогда не придётся выдавать дочерей замуж, женить сыновей?" — такая была у него мысль. Поглядывал он ласковыми глазами на молодую, тёплым взглядом на чужих здоровых хорошеньких девушек, а его сердце как-то заныло. В нём пробуждались отцовские чувства, зашевелилась потребность любви к детям, неугомонная потребность большого счастья, хоть и беспокойного да болезненного, — иметь и кормить детей, радоваться им и заботиться о них, а потом выдавать их замуж или женить. И завидно ему стало чужому счастью, даже чужой заботе.
Все сидели и больше думали, чем говорили. Бывает время, когда красноречивое молчание нужнее, чем говорливое слово. О. Фёдор, по своему нраву, был неспособен настроить речь на очень серьёзный, нешутливый тон и тоже молчал.
И вдруг из другой комнаты отворились двери. В гостиную вошла старая бабушка, одетая опрятно в белую рубаху, в чёрную юбку с красными цветочками и повязанная чёрным платком. Поцеловав о. Моисея в руку, она хотела приложиться и к руке Хоцинского. Он руки не дал, потому что при людях паны и панки руки целовать не дают. Бабушка принесла в руках ковёр и начала разворачивать его в углу перед образами. Все встали. У молодых вспыхнули щёки. Мать не удержала слёз, когда молодые стали на ковёр и начали бить поклоны. Ей показалось, что дочь уже ступила на шаткую кладку, откуда вот-вот соскользнёт в воду. Все сёстры, глядя на мать, и сами скривились.
О. Моисей тихо прочитал молитву, его тихий голос из больной груди дрожал от жалости. Из-за дверей выглядывали бабушка и девушки. Молодые отбили поклоны, поцеловались со старшими; Ганя поцеловалась со всеми сёстрами и с бабушкой. Пан Хоцинский надулся, выпрямил спину, чтобы прибавить себе ещё больше важности; его живот страшно выпятился, как здоровенная тыква, которая иной раз на диво уродится на огороде среди меньших.
Та же самая бабушка вошла в гостиную и вынесла на подносе бутылку вина и чарки. Все поняли, что церемония закончилась и началось обычное время. Все тихо заговорили; сёстры начали шёпотом разговаривать; молодой начал тихо беседовать с молодой.
Взяли чарки в руки.
— Теперь, Ганя, так, — сказал о. Фёдор, взяв чарку, — или пан, или пропал! Будьте же вы счастливы вдвоём в паре, как и я счастливо прожил свой век. А вы, Иван Станиславович, жалейте мою дочь, коли берёте эту заботу на себя, а то ещё как захочу, так и отниму её.
— Хватит тебе уже шутить! И тут без шуток не обойдётся, — сказала матушка. — Пошли вам, Боже, с неба всего, что только нужно! Дай, Боже, век долгий и счастливый! — приговорила Мария Васильевна к чарке, вытирая слёзы.
— Где же вы, панич, будете священником? — смело сказала бабушка молодому. Она вынянчила всех детей о. Фёдора, и молодую — Ганю, и была своим человеком в доме, а детям даже казалась близкой родственницей. — Далеко ли увезёте нашу панну? — спросила бабушка.
Все засмеялись.
— Я не буду священником, — ответил Серединский, покраснев лицом.
Бабушка вытаращила глаза:
— Так наша Ганя не будет матушкой? — спросила она у Марии Васильевны.
— Не будет, Мотря.
— А кем же она будет?
— Она будет пани.
— Ох, беда мне! Пусть Бог сохранит! — вырвалось у старой, и сама она не опомнилась. — Вы, панич, лучше всё-таки постарайтесь стать священником.
О. Фёдор кивнул бабе, чтобы она шла себе в пекарню, не смущала панов.
А тем временем у заботливой хозяйки-паниматки уже и обед поспел. Она попросила всех в столовую комнату к обеду. А бабушка рассказывала в пекарне, что их Ганя не будет попадьёй. Пошёл об этом слух по селу; заговорили молодицы. И не раз, встречаясь с Ганей, добрые люди просили её не идти за пана, а дожидаться священника.
Недели три оставалось ещё до свадьбы.