Фёдор захохотал так, что диван задрожал на шатком тонком полу.
— Чужие дети — не свои, — грустно ответил о. Моисей.
— Да ещё и не мрут отчего-то! — сказал о. Фёдор, — не так, как бывает у людей. Вот иной раз заболеет какой-нибудь ребёнок, хиреет, стонет, чахнет. Думаю: вот-вот умрёт! Вот-вот Бог примет к себе. А оно возьмёт да и очухается. А всё это жена! Как начнёт над ним хлопотать, носиться, как начнёт припарки ставить, да отпаивать, да облизывать, так, глядишь, уже мой ребёнок и очухался! Ха, ха, ха!
— Грех тебе, о. Фёдор, такое говорить про своих детей!
— Да уж пусть хоть грех! У меня что на уме, то и на языке… Ха, ха, ха! А как ты себе, о. Моисей, думаешь? Вон у меня семь дочерей — я сыновей не считаю — надо им справить семь платьев, да семь рубашек, да семь пар башмаков. Удвой это — будет четырнадцать. А там ещё как начнут выдумывать свои причуды, какие-то воротнички, да ленточки, да кружева, да какое-то тряпьё, да какое-то чёрт-те отец знает что! Да всё по моде да по морде! Я тебе говорю, что едва-едва хватает! Невозможно на них напастись. А тут, знаешь, ещё к тому мои дочери пошли в своего отца! Ха, ха, ха! Все семь толстые, словно "семь тучных коров фараоновых". Сегодня справишь одежину, какой-нибудь наряд, а через неделю — уже тесен стал! Ещё хорошо, что не все взрослые, — одна другую догоняет — так одежда переходит с плеч на плечи. Да ещё и в мать пошли: все опрятные, берегут одежду, все смотрят за одежиной, как за зеницей ока.
— А кто же виноват, — сказал о. Моисей, — коли и ты сам не хуже фараонова колесничего: толстеешь с каждым днём, чтоб тебе здоровым быть.
— Ты и правду говоришь, отче Моисей! Недавно сшил я себе вот эту рясу. Не жалко было бы, если б не говорил портному, — а то говорил и наказывал: не шей же плотно да тесно! Шей как можно шире! А вчера смотрю, — на плечах совсем швы разошлись. Я к попадье — показываю да ругаю портного. А она мне как отрубила, да ещё и при дочерях: "Не портной виноват! Сам расползаешься, вот и одежда должна расползаться, — не железная же!" Я бросил рясу да скорей из хаты! Ха, ха, ха! А тут, между нами говоря, дочки растут так быстро, будто на дрожжах! У других дочери и в двадцать лет ходят в коротеньких платьях, а у меня вот исполнится дочери тринадцать, так её хоть сейчас замуж отдавай. Одна другую догоняет! Не знаю, что и делать на свете. Богословы знают, что у меня денег не густо, обходят мою хату стороной или приедут, объедят, обопьют, понюхают да и уедут. А мои дочери сидят, хоть и хороши, чтоб их чёрт не взял! Буду выдавать за первого, кто попадётся: хоть бы и за дьяков! А куда же я их дену? К старшим дочерям уже и богословы не сватаются, — говорят, что старые. А им всего восемнадцатый да девятнадцатый год!
— Чего это ты, о. Фёдор, взъелся на своих дочерей? Они ведь даром у тебя хлеб не едят, — они около всего хлопочут, а твоя матушка только распоряжается.
— Вот ещё! Этак бы они расселись да руки сложили! Они, видишь ли, только и делали бы, что плели бы на пяльцах какое-то своё тряпьё. А я их гоню в пекарню! Работайте, говорю, дети, сами на себя, — на вас слуг не напасёшься. Пусть управляются и возле печи, и в доме, и на огороде; пусть хлеб пекут, обед варят в жатву, прядут. Только не посылаю с рубашками на реку да в поле.
О. Фёдор снова поналивал водки в чарки.
— Будем здоровы! — сказал он, выпил и закусил вареньем. — Прошу покорно, о. Моисей.
— Ой, боюсь, боюсь! Беда мне с этой водкой! Кто-то лукавый выдумал её на моё горе! Недолго мне жить из-за неё.
— Пей же! Чего ты? Дома себе будешь постничать, а в гостях "разрешение на вся: вина и елея".
— Оно и правда, что я ведь в гостях! Не буду уже дома пить, — проговорил о. Моисей, а сам искоса приветливо поглядывал на ясную, блестящую, как звезда, чарку настойки.
Выпили снова по чарке. О. Моисей долго смаковал, обсасывая свои синеватые губы. — Гремишь ты, о. Фёдор, на детей. А у меня-то, у меня скоро не будет ни ребёнка, ни счастья, ни хатки, как поют в песне. То ли порча, то ли наслано? Наверно, кем-то наслано… Говорят, что моя хата мастерами заложена на детскую смерть… И у старого батюшки дети умирали. Я уже и воду святил, второй раз святил все комнаты, уже и расспрашивал старых людей…
О. Моисей согнул шею крючком, а голова свесилась на грудь.
— Бог знает, чего ты горюешь, о. Моисей! — говорит о. Фёдор. — И хочется тебе этой мороки? Я и не рад, а дети рождаются, рождаются да ещё рождаются, и не знаю, когда этому конец будет!
О. Фёдор захохотал, аж затопал ногами, аж пол задрожал.
— По этому слову — будем здоровы! — сказал он, наливая по чарке.
— По этому слову можно и мне, — добавил о. Моисей.
— Да пей же сразу, не смакуй! — сказал о. Фёдор, мелко посмеиваясь. — И чарки чёрт-те отец знает какие сделаны! Выпьешь, будто муху проглотишь!
О. Моисей не спорил, глотнул залпом и только втягивал, по своему обыкновению, обе губы в рот.
— Говорил я тебе, о. Моисей, что выдам дочерей за того, кто первый подвернётся, будь он дьяк, мужик или цыган. Вот я скоро так и сделаю. Повадился тут к моим дочерям какой-то ляшок, — ходит да ходит, чуть не каждый день. Дочки и рады, потому что, известно, уже девушки на выданье, смеются да шутят с ним. А ляшок с виду очень даже неплох, весёлый, точит балясы моим дочерям. Только чин у него чёрт-те отец знает какой! Он какого-то панского подписьаря подписьарь, что ли! Фамилия его — Серединский. Приехало оно сюда в экономию недавно, такое жалкое, худое, обшарпанное, обтрёпанное, мизерное, заморённое! И называет себя шляхтичем. Прежде, бывало, меня обходил стороной, видно, стыдился своего тряпья, а как облатался, обшился, стал на панка похож, тогда начал ко мне подступать, да всё смелее, да всё смелее. Потом смотрю, — уже и втерся в мою хату! А с дочками куда тебе! Словно вырос в панских домах. И теперь ходит чуть не каждый день. Мне уже и надоедает, потому что надо с ним нянчиться, коли впустил в своё жилище. Будем здоровы!
Выпили и закусили. О. Фёдор наклонил пустую бутылку над чаркой.
— Неужто мы уже и выцедили полный графин? Не оттого ли, что ты, о. Моисей, имеешь какую-то врождённую склонность к чарочке?.. Ха, ха, ха!
— Если выпили, то хозяин ещё принесёт, — ответил о. Моисей.
О. Фёдор снял сапоги, подобрал полы, взял графин и, тихонько крадучись, как кот к мыши, пошёл в другую тёмную комнату точить водку из бочонка. Среди ночной тишины было очень отчётливо слышно, как водка тихо булькала из бочонка, вливаясь в бутылку и шурша по стеклянным бокам.
И вдруг — что-то зашевелилось и заговорило в другой тёмной комнатке. В открытые двери, словно херувим с небес, вылетел о. Фёдор. От быстрой ходьбы он аж взмахивал полами в воздухе, а волосы на голове взъерошились вверх, будто лёгкий пух. В руках у него была огромная бутыль хорошей водки.
— Ох, беда мне! — сказал о. Фёдор, оглядываясь на тёмные двери, будто оттуда за ним гнался домовой. — Верно, моя матушка услышала, что я водку точу, да так нагнала меня, что я едва убежал. Только бы не прибежала да не отняла бутыль.
О. Фёдор поставил бутыль под стол, но, прислушавшись и убедившись, что снова всё уснуло и в покоях воцарилась тишина, вскоре вытащил её и поставил на стол.
— Будем здоровы! Умершим чарка, а нам водка, — сказал о. Фёдор.
Выпили и закусили.
— Смеёшься ты надо мной, — говорит о. Моисей, — что моя Мария Ивановна запрещает мне пить, а сам, вижу, не меньше боишься своей жены…
— Эх, о. Моисей! Всё это твои доктора навредили: наврали моей попадье, будто мне водка вредна оттого, что у меня шея очень короткая. Видишь! Верь дуракам! И длинная шея — не пей, и короткая шея — не пей. Пугают меня параличом. Один тому срок! И пить — умереть, и не пить — умереть! Лучше же пить и умереть! Раз родила мать — раз и помирать! А ну, о. Моисей, правду ли говорят доктора? Хватит меня паралич?
О. Фёдор налил, выпил и замолчал, будто ожидая паралича.
— Нет, нету! Не берёт! — сказал он. — Теперь уже не погубим себя. Ну, смело! Марш вперёд.
Снова налили чарки и выпили.
— О чём это мы, помнится, разговорились? — спросил о. Фёдор.
— О каком-то Серединском, о паниче.
— Ага! Так, знаешь, повадился ко мне тот панок Серединский. Прежде ходил один, а теперь уже начал ходить с нашим соседом, помещиком Хоцинским. А знаешь, как я познакомился с тем Хоцинским?..
— А как?
— Очень чудно и немного смешно! Приходили ли к тебе панки быть кумовьями при крещении мужицких детей?
— Приходили перед восстанием, и не раз, а теперь что-то перестали, — ответил о. Моисей.
— Вот и ко мне, бывало, несут крестить мужицкого ребёнка. Кумой — молодица, а кумом — панок с завода. Что это стало с панами? — думаю, бывало, про себя. — Когда-то драли шкуру с людей, а теперь начали брататься и единиться, даже пить с ними водку. Что-то тут да есть. Так оно и вышло. Выпьем, о. Моисей… — Раз как-то принесли ребёнка крестить. Кумой — молодица, а кумом — какой-то незнакомый пан, здоровый, дородный, с маленькими тонкими ножками, — точь-в-точь будто кто подпёр бочку двумя палочками. Представился мне, что он такой-то и такой-то помещик, близкий мой сосед, и принёс крестить ребёнка своего работника, доброго и верного, зная обычай — от креста не отказываться. А я себе думаю: дай-ка немного пошучу с паном, чтобы не очень спешил кумиться с людьми, потому что всё-таки подозревал его искренность. Веду кумов в первую хату и начинаю крестить ребёнка по всем правилам, как подобало такому куму. Читаю помаленечку, выразительно, важно, слово за словом, а дьяк с пономарём подпевают. Стоит мой пан, переваливая с ноги на ногу свою бочку. А я читаю да читаю, да пою! Смотрю, — пан мой уже сопит, а со лба пот горохом катится, а я читаю да читаю! Ха, ха, ха! Пусть, думаю, попробует, что есть на свете кое-что и тяжёлое. Смотрю, — уже близко конец. Я для важности перескочил на молебен, давай вычитывать один, потом другой. Хоцинскому дал ребёнка на руки. Он краснеет, вот-вот упадёт! Хватит, думаю, — будет пан до новых веников помнить, как о. Фёдор крестил ребёнка. Потом слышу — мой пан даже немного занемог, видно, отстоял ноги. Так-то мы и познакомились. Глотай муху, о. Моисей!
— Нет! Что-то мало поживы от этой мухи. Буду я оводов ловить, что ли.
О. Моисей достал с другого стола стакан, налил почти полный и начал дудлить.
— Вот и начал Хоцинский ко мне зачастить; просит и к себе, даёт мне гостинцы, шлёт мне с сахарни по голове сахара, — вижу, отчего-то угождает мне, хлопочет около меня; а как придёт ко мне в гости, вьётся возле моих детей, суёт им в руки польские книжки, щебечет с ними по-польски.
— Да наши паны, — сказал о.