И теперь ещё не утратила она ни чудесных чёрных высоких бровей, ни искристого блеска в огненных, лучистых чёрных глазах, ни красного цвета на губах, ни румянца на щеках. Здоровая лицом, полная телом, даже немного дородная, она говорила очень тоненьким голосом, тихим и певучим, выговаривая слова протяжно, будто пела песни.
— Добрый день вам, панотцы! Как вам спалось, что снилось?
— Гуска Ивановна снилась, да ещё и настоянная на водке, — прыснул о. Фёдор от смеха: — Ага, матушкам такое во сне не мерещится?..
— Хороши смешки, когда вы водку из всех бутылей повыпивали! — загремела матушка. — Чего же вы сидите да будто клюёте носом! Почему не пьёте по чарке? О. Моисей! А ну-ка по старинному обычаю — к чаю.
Мария Васильевна налила чарку, попробовала, пригубив и смочив только свои свежие губы, снова долила и поднесла о. Моисею.
О. Моисей поднял глаза с мутными белками и взглянул на чарку. Он боролся со своей мыслью очень, очень, сколько было сил, как борются насмерть два замученных врага.
О. Фёдор посмотрел на него, расхохотался и сказал:
— Ага, о. Моисей, у тебя теперь во рту будто чумаки ночевали? Выпей, здоровее будешь. Коли вчера пил, так и похмелиться сам Бог велел.
О. Моисей долго и не спорил, выпил и закусил пирогом.
Матушка взяла стул, приставила к столу и села рядом с о. Моисеем. Свежее, полное её лицо, освещённое ясным солнцем, оказалось рядом с бледным, измождённым лицом её соседа. Казалось, что жизнь и смерть уселись рядком, чтобы посмотреть друг на друга и подивиться на себя: гляди, мол, какая я красивая да свежая, а ты жёлтая да кислая!
Только что выпили они по стакану чаю, во дворе залаяла собака и побежала к воротам, будто кому-то навстречу. Все трое вместе взглянули в окна. В ворота входили два пана: один толстый, словно бочка, другой молоденький, тоненький, как тростинка.
— Бог несёт очень ранних гостей, — сказал о. Фёдор. — Это пан Серединский с Хоцинским.
Серединский, как показывает его фамилия, происходил не из польской шляхты. Его прадед не был ни пришельцем из Польши, ни приблудой на Украине откуда-нибудь. Он был украинец, только ополяченный. Когда-то давно, ещё не на нашей памяти, приехал на Волынскую Украину откуда-то из-под Варшавы один польский пан-помещик в своё купленное на Волыни имение. С паней наехала польская дворня, польки-горничные. Помещик построил костёл на украинской земле, нашёл ксёндза, и там вскоре завелась маленькая Польша в нашем селе. Пан велел набирать крестьян к себе во двор. Наши парни и девушки вскоре защебетали по-ляхски, потому что пан и пани пренебрегали нашим украинским языком, презирали хлопов и запретили, чтобы люди в покоях говорили или по-польски, или вовсе ртов не разевали.
Вскоре потом пан выбрал себе во двор двух парней, потомков давних казаков. Оба были высокие ростом, красивые, кудрявые, чернявые. Оба были одного роста, одной красоты, с одинаковыми чёрными глазами, с одинаковым большим чёрным усом и густыми, аж косматыми бровями. Одного пан нашёл-таки в своём селе, а другого долго подбирал под стать по другим сёлам, как подбирают по масти парных баских и одинаковых красивых коней.
Приедут, бывало, к пану гости из Варшавы. Казаки должны стоять возле залы по обе стороны дверей; одетые в красную и синюю одежду, обшитую серебром, в широких синих шароварах с красными полосами, стояли, бывало, казаки как вкопанные. Молодые панночки аж пугались, что у казаков такие страшные усы.
Панская челядь щебетала по-польски, ездила с панами в костёл, а дальше паны велели, чтобы вся дворовая челядь говела в костёле, а не в церкви, вместе с панами. Перевернули паны наших людей в свою католическую веру. Только те два казака не соглашались стать перевёртышами, — одного дразнили Середой, другого — Суходолей.
Говорят: где чёрт сам ничего не сделает, туда бабу пошлёт. Так и тут случилось. Поженил пан наших парней на ляшках-горничных, которых пани привезла из-под Варшавы. Пан выбрал других казаков, а Середу и Суходолю на старости лет отпустил на волю, дал им на прожиток — по хате и по участку, потому что тогда земли было довольно, а людей было не слишком густо.
Прошло много времени, и казаки на старости лет уже говели в костёле, молились Богу по-польски, кое-как говорили на исковерканном польском языке, били себя кулаком в грудь во время молитвы, "кленчили" на одно колено. Середа стал паном Серединским, а Суходоля — Суходольским. А через несколько десятков лет два перевёртыша развели два будто бы польских гнезда на Волынской Украине, которые смешались с сермяжной, или ходачковой, мелкой шляхтой, когда-то украинской и православной.
Из одного такого гнезда вылетел папаша нашего знакомого писаря Серединского. С землёй стало туже. Уже сын старого пана поотнимал участки и сады, кому что было подарено на прожиток. Вся семья Серединских расползлась по Украине, ища хлеба то писарями при сахарнях, то в экономиях, то в казённых канцеляриях. Мелкая шляхта беднела и понемногу смешивалась с народом, теряла свою католическую веру и польский язык. Отец нашего Яся Серединского умер в бедности и оставил сына сиротой.
Подпанок вырос среди крестьянских детей, испытал довольно всякого лиха. Его мать вынуждена была отдать его на суконную фабрику рабочим. Смеялись, бывало, люди с пана-рабочего! Ясь Серединский не чуждался и нашей церкви, потому что костёл был вёрст за шестьдесят; он несколько раз исповедовался и причащался в церкви, а несколько раз в костёле и, верно, считал обе веры одинаковыми.
Ясь Серединский с помещиком Хоцинским вошли в гостиную, поздоровались с хозяином, с гостем. Хоцинского попросили сесть на диване, а Серединский притулился на стуле у окна, недалеко от порога, напротив дверей в другую комнату, где сновали дочери о. Фёдора.
Толстый Хоцинский едва дышал, отдувался после дороги. С широкого, мягкого, опоясанного густыми морщинами его лба скатывались капли пота и застревали в густых, седых, косматых бровях. Толстое, полное, как мешок с мукой, его лицо блестело, будто смазанное маслом; глазами он поглядывал свысока, по-пански, как привыкли у нас на Украине смотреть паны, даже тогда, когда любезничают с кем попало.
Серединский частенько поглядывал на двери, сидя возле окна. Весёлый солнечный луч шёл через окно, рассыпался между зелёными листьями китайской розы, стоявшей на окне, и протягивался золотой полосой через лицо Серединского на пол. В этом золотом луче светилось молодое лицо Серединского; в его лице соединилось всё, что было лучшего и красивого в красоте украинского и польского типа. Тихо освещённый сбоку, окружённый зелёными листьями розы, сидел тут словно его предок, казак Середа: те же роскошные, густые, кудрявые волосы; тот же чёрный ус, то же лицо с румянцем, те же ровные, блестящие, густые брови; тот казак Середа, да не тот! И волосы на голове у пана Серединского были мягче, и кудри лоснились, словно шёлк, и брови тоньше, и усы будто нарисованы на белом лице. Из-под чёрных бровей светились чисто польские светло-серые, доставшиеся от польской примеси, большие глаза как-то по-детски, чуть с улыбкой. Молод был панок Серединский; в его глазах ещё не светилась его взрослая душа, его созревшее сердце. А по тому тихо задумчивому лицу, по детскому румянцу на щеках трудно было угадать, какие думы когда-нибудь зашевелятся в голове, когда он войдёт в возраст, станет человеком со зрелым умом; какие заиграют в его сердце соблазны!
Серединский сидел и молчал, немного съёжившись, как сидят младшие перед старшими. Разговор начал пан Хоцинский. Он говорил по-украински, но выговаривал слова как-то на польский лад. Украинское и он произносил как польское у или великорусское ы. Наши гласные и согласные звуки у него выходили такими твёрдыми и шершавыми, будто он ставил ъ перед каждым. Вся его речь была какая-то тугая, жёсткая, лемеховатая.
— Как же вас, о. Фёдор, Бог мылъуйе! Как жывъетъе вы с диткамы. Как ваше здоровье?
— Спасибо, — так же, как и ваше, — не уменьшай, Боже!
Все улыбнулись.
— Кажется, едва своё здоровье носите? — добавил о. Фёдор и расхохотался.
— Ой тяжёлое, тяжёлое моё здоровье, нечего правду скрывать: даже лишнее! — ответил Хоцинский, держась обеими руками за живот.
— Видно, неплохо жилось на веку, коли нажили от беззаботности такого лишнего здоровья! — сказал о. Фёдор, поглядывая на него искоса.
— Вы бы уж и не спрашивали друг друга о здоровье, — вмешалась матушка.
— Что же хорошего начитали вы в вашем "Сыне отечества"? — спросил пан Хоцинский после недолгого разговора то о сём, то о том. — А я вот принёс вам снова несколько номеров "Вести". Сказать вам, панотцы, правду, вы не знаете, что есть в русской литературе лучшего и интересного, и читаете невесть что, говоря по чистой правде. И среди русских, вижу, уже есть люди — как люди, и умные, и просвещённые, которые хорошо поняли, какое положение дел у нас должно быть самым лучшим. Вот смотрите! Какая небольшая эта газета, а какая правдивая!
Хоцинский развернул листок газеты и начал водить глазами по строкам.
— Нарекают на нас, на поляков, — продолжал Хоцинский, — будто только мы отстаиваем в печати панство. Смотрите! Вот пишет то же самое всё-таки русский и, верно, думает чуть ли не так, как и мы! Пошла теперь у вас будто повальная мода на мужиков, а панам будто и места на свете уже нет! А если сказать чистую правду, то только паны сделали всё, что есть на свете хорошего и доброго: их умом и способностями стоят царства, процветают науки, процветают фабрики, живёт сам мужик. А мужики только то и делали, что пили в корчмах водку да пахали, заботились о хлебе, о куске хлеба да… ругали панов. На что мужик годен? Только сеять да пахать! Да барщину… то есть, правда, чёрную работу делать! Паны во многом, без меры ценнее и способнее хлопов во всём. А теперь дали им волю, распустили их; громада верховодит по сёлам; дальше начнут верховодить и над панами! Понавыдумывали какие-то выдумки: какие-то земства, где мужик сидит рядом с паном. Это всё я вычитал в "Вести"! По-моему, кто к чему родился, за то и берись, — "коли не поп, так и не суйся в ризы"; всему Господь дал своё место в мире. Одним надо пановать, другим покоряться, надо же кому-то и мужиковать. Нельзя всем быть панами, — нельзя всем быть и мужиками! Что сам Господь велел, то и должно быть.
— Когда же это Господь велел такое диво? — спросил о.