Ясь недавно привёз его из Одессы для себя. Такого же самого изделия, только немного больше, он купил и для Гани.
Зеркало сняли со стола, завернули в скатерть и вынесли вслед за Ясем к экипажу.
Солнце уже заходило, когда Ясь приехал в Тхоровку. Якима дома не было. Ясь застал одних дам. И Зося, и Теодозя прямо вспыхнули лицами, когда он вошёл в бедную гостиную. Вечернее солнце через окно осветило его роскошное, с длинным чёрным усом, уже обарившееся лицо, и тут же красные лучи заблестели на серебряной раме, на блестящем стекле красивого зеркала, которое Ясь поставил на столе против окна и обтирал от пыли своим тонким платочком.
— Я сдержал своё слово, привёз вашей дочери гостинец, привёз даже конфеты, — сказал Ясь дамам и вынул из платка завёрнутый в бумагу подарок.
Скоро вышла и дочь, одетая в самое короткое платье, лишь бы казаться маленькой. Она дёрнула ножкой и присела перед Ясем, покраснев. Тогда Ясь подал ей конфеты, взял её за руку, подвёл к зеркалу, просил заглянуть туда, посмотреть, не заплаканы ли у неё глаза! Бедной девушке, очевидно, было очень неловко, что с ней играют, как с маленькой, суют ей в руки конфеты, будто ребёнку. Но когда гость сел возле неё и начал с ней разговаривать, смело заглядывая ей в глаза, она тогда совсем иначе повела себя с гостем: вертела глазками, крутила головкой не хуже своей матушки и гувернантки. Ей казалось, что Ясь привёз гостинцы действительно для неё, а не для кого-нибудь другого.
Подали свет в бедненьких подсвечниках, подали и неплохой чай, но в плохой посуде. Мать отправила дочь спать. Якима всё не было; Зося и Теодозя разговаривали с гостем.
Зося сидела рядом с Ясем на канапе. Она была одета по-будничному, но в этом небрежном наряде хорошо было заметно заранее продуманное кокетство. Чёрная шёлковая мантилья совсем спустилась с её стана и открыла шею и полные плечи. Немного широкое платье с большим вырезом на шее, которое она надевала в жару, съезжало то на одно плечо, то на другое, и плечи, круглые, как большие яблоки, по очереди совсем выныривали из-под платья, будто поднимались на весах. Во время разговора Зося немного наклонилась к Ясю, и её плечо всплывало наверх, блестело возле чёрного платья, словно выточенное из мрамора. Теодозя сидела в кресле по другую сторону Яся. Как польки, они, конечно, хвалили всё и всех, о ком только говорили, но нелегко икалось тому, кого они вспоминали и хвалили: их похвала жалила, как жгучая крапива, уже тем, что была безмерно велика. Чтобы понять их речь, нужно было принимать их слова наоборот.
— Какая милая родня у вашей жены! — начала Теодозя. — Какая уважаемая её мать, спокойная, рассудительная, добрая; уже и немолодая, а такая красивая, такая приятная, что и сказать трудно. Её дочери кажутся скорее её младшими сёстрами.
— А сёстры вашей жены, — подхватила Зося, — что за красивые девочки, какие милые! Как птички, всё жались к матери.
— Я очень рада, что познакомилась с ними, — подхватила Теодозя, — так наговорилась с ними за целый вечер, будто с родными сёстрами.
Ясь видел, как Теодозя присела было возле них на минутку, но сразу отскочила, словно её кто-то уколол булавкой.
— Какая милая особа ваша жена! — снова начала Зося. — В ней есть что-то очень симпатичное, приятное, что сразу вас очаровывает! Какая она красивая, с этой оригинальной украинской красотой, с этими приметными чертами лица, с этими чёрными бровями. Я сразу полюбила её, она мне понравилась. Какая она смирная! Как она любит умеренность, даже модой пренебрегает, нарядами жертвует ради того, чтобы только обойти этот эффект, пусть безвинный, но всё-таки эффект. Так просто и так кстати была одета.
Ясь хорошо понимал, что эту речь надо читать наоборот, как книгу, раскрытую перед зеркалом; что ему говорят, будто его жена имеет сельскую, мужицкую красоту, не умеет как следует одеться по моде, хотя и имеет средства.
— А какая она хозяйка! — подхватила Теодозя. — Какое у неё хозяйство! Чего у неё только нет? Разве одного птичьего молока. Какая о ней пошла повсюду молва! Репутация очень и очень приятная для молодой хозяйки! Она сама за всем присмотрит, не постыдится пойти и в пекарню, и на огород, и в молочную, и в погреб. Слуги у вас не ленятся, хорошо работают при хорошем присмотре.
— Кому-кому, а мне надо ей позавидовать, — отозвалась Зося, будто порицая и осуждая себя, но это была только похвала самой себе. — Из меня совсем не хозяйка! Как пойду в пекарню, почую дух из трубы, так сразу и угорю! Пошла бы и на огород — собак страшно боюсь! А с этими служанками надо всё кричать, ссориться, а я никак не умею с ними обходиться. Я совсем не способна хозяйничать.
— А как она обращается со слугами! — снова говорила Теодозя. — Ей-богу, любо смотреть! Так просто, так по-доброму; совсем как Бог велел! Ой, как я люблю, когда слуги смелые в доме, не забитые, не трясутся, когда прислуживают тебе!
— Кому не нравится эта патриархальность! Но как трудно вернуться к ней из далёких веков! — перебила её Зося. — Тут нужно большое просвещение! Я с этим здешним людом никак не полажу! То ли село такое, то ли, может, в Каменном люди другие; здесь надо всё понукать палкой, нагайкой, да и тем ничего не добьёшься.
Ясь покраснел. Зося поняла, что уже немного переборщила и переступила меру в похвалах и лести, потому что было ясно как на ладони: они считают Ганю простой, считают, что Ганя братается с людьми, сама ходит в пекарню, на огород и собак не боится.
— А как она умеет гостей принять! — хвалила дальше Зося, — как умеет не дать вам скучать ни минуточки. К каждому присядет, каждому скажет приятное, приветливое слово. Ой, что это за человек! Какое счастье послал вам Бог! Жить с такой просвещённой супругой и вместе с тем с такой хозяйкой, постоянно иметь в доме такое умное подружье, иметь с кем перекинуться умным словом, поговорить не только о ежедневных хлопотах, но и о вещах высших, свойственных человеку с умом и просвещением. Ой, как я благодарю Бога, что он послал мне мою милую Теодозю из нашей милой Варшавы. С ней одной я могу отвести душу, поговорить, пожить умом и даже сердцем…
Зося вскочила с места, бросилась Теодозе на шею и начала крепко с ней целоваться. Оба её плеча сильно высунулись из-под чёрного платья. Потом Зося села, подперла голову, поникла и будто замерла. Все молчали, все как будто уважали её грусть, хотели дать ей время переболеть душой от чего-то.
А у Яся текла мысль о Гане, мысль о том, как смотрит на неё соседнее общество, как смотрит Зося. Он поглядывал на беломраморное плечо Зоси, на профиль её лица и чувствовал, что она теперь властвует в его сердце, что образ Гани всё дальше и дальше отступает, туманится. Недаром же Теодозя и Зося рассыпали перед ним столько похвал. Они засыпали её цветами, как засыпают яму покойника сырой землёй.
— А как она оригинально говорит по-польски, — бросила ещё один цветок в Ганину яму Теодозя. — Как мило это у неё выходит! Как она чудесно произносит слова! Никто бы не сказал, что она московка или украинка! Ей-богу! Истая полька! Из вас, вижу, большой учитель. Я и не знала этого!
Ганя едва знала несколько слов по-польски и коверкала эту польскую речь, как и московскую, конечно, по-своему, на свой украинский лад. Как дочь священника, она чудесно говорила только по-украински. Сам Ясь, будучи ещё экономом в Нестеринцах, разговаривал с женой и с челядью по-украински. Теперь почему-то ему стало стыдно, что Ганя не умеет говорить по-польски.
Все сидели молча. Зося всё ещё сидела, склонив голову. Вдруг из другой комнаты вошёл Яким, совсем так, как выступают актёры на сцену из-за декораций. Волосы у него на голове были растрёпаны, картуз съехал набок. Его глаза блестели дико, как у волка. Он напевал и пританцовывал, взявшись в боки.
"Я на месте была, я горилку пила! Дыб, дыб на село! Кив, морг на него!" — напевал Яким, причудливо приседая, как старая баба, и направляясь через светлицу. Ему всё казалось, что он идёт улицей, потому что на сидящих людей он и не смотрел. Он начал разговаривать сам с собой, как обычно бывает с людьми в хмелю.
"А баба Параска снимает ужин со стола; я к ней: "А потанцуй, старая баба!" А она: "Я на месте была, я горилку пила: дыб, дыб на село! Кив, морг на него, потому что это любка его".
И Яким снова, очевидно, передразнивал старую бабу Параску, как она пританцовывала. Он по-бабьи топтался по комнате и так смешно сгорбился и отбрасывал ноги в сторону, что впору было хвататься за бока от смеха. Заметив людей, он стал посреди комнаты, уставил глаза на Яся, потом снял картуз и почему-то произнёс по-французски тоненьким голоском: "Bonjour, madame!"
Вместе с тем он далеко отставил позади себя одну ногу, а другой чуть не стал на колено. Дамы испугались. Зося побледнела. Ясь только смотрел на него.
"A! bonjour, mademoiselle Theodosie!" — снова пропищал он, очевидно передразнивая Зосю и кланяясь стене. — "Bonjour, Zophie!" — пропищал он снова, перескочил напротив и опять поклонился. Он так хорошо передразнивал голосом и фигурой свою жену и Теодозю, как самый лучший актёр.
"Bonjour, madame Парасковея!" — произнёс он, обернувшись уже прямо к Теодозе, и тут он пошатнулся и чуть не наткнулся на её нос. — А ну! дыб, дыб на село! Пошла! Марш!
Всё это было сказано по-украински. Теодозя вскочила с места. Ясь за ней.
— Что это ты делаешь! — громко крикнула на него Зося. — Ох, я несчастная! — заломила она руки и забегала по комнате. — Пошёл спать, ты, бродяга! — крикнула она на него.
Яким согнулся в три погибели, причудливо сложил кулаки на груди и потопал в другую комнату, престранно ступая нога за ногу, будто перескакивая через низкие плетни и перегородки. Доскакав до кровати, он упал ничком на подушки и затаился.
Ясь начал прощаться. Зося провожала его на крыльцо. Ночь была совсем тёмная, почти чёрная.
— Спаси меня! Спаси меня! Я погибну! Я погублю или себя, или его! — прошептала Зося, протягивая к нему руки.
— Спасу тебя, моя дорогая, моя несчастная, хоть и сам должен погибнуть!
Ясь взял её руки, прижал к своему лицу и тихо целовал, а потом притянул её всю к себе. Ночь была тёмная, почти чёрная. На крыльце было темно, как в погребе. Никто этого не видел, только Теодозя почуяла это длинным носом, охнула и отступила за дверь…
Уже поздно, перед самым сном, Ясь возвращался домой и всё думал о том, как судили и хулили его жену. Что же тогда говорят о Гане более богатые, лучшие паны, помещики-поляки, если эти бедненькие пани так её перехваливают, что аж пальцы знать? Как же они смотрят и на меня, эти осудницы, когда у меня такая жена?
Ганя не спала и дожидалась его.