— Пусть эти волы останутся живы. Надо продать их людям для пахоты.
Ощущение близкого часа смерти, часа, когда нужно было покинуть этот мир, размягчило крепкую душу Лемишки.
— Почему же та невестка не возвращается в нашу хату? — проговорил сам себе Лемишка. — Неужели она хочет прийти в мою усадьбу только той тропой, по которой понесут мой гроб?
— Вот если бы ты всё-таки пошёл да хорошенько попросил… — начала Улита.
— Просить, кланяться, унижаться и заискивать я ни перед кем не стану… Только смерть, разве что, склонит мою голову. А захочет вернуться к нам, — пожалуйста, хоть сейчас. Передай ей это от меня, если хочешь исполнить мою волю и моё желание.
Лемишиха передала слова Лемишки сыну.
— Скорее погибну в этом жидовском мусорнике, чем снова перейду к Лемишке; хоть до смерти здесь сидеть готова! Вот что! — ответила Зося Якиму. — Если старик хочет что-то нам выделить, то пусть передаст сюда.
Зося надеялась, что недолго ещё проживёт на этой помойке. Она ожидала скорой смерти стариков и с нетерпением этого ждала.
Лемишка пошёл к протоиерею, записал полторы тысячи рублей на колокол и дал сто рублей на помин своей души и души жены «со чады». Быстро сторговались с мастерами, быстро лился большой колокол. Весь город заговорил про Лемишку и про колокол.
— Поспешайте, мастера! Лейте скорее колокол день и ночь! — просил Лемишка. — Пусть моим колоколом звонят по моей душе.
А тем временем, чтобы колокол получился звонче, пустили слух, будто старый Лемишка неожиданно умер. Первым примчался к Лемишкиной хате старый Пшепшинский и несказанно удивился, встретив Лемишку прямо на пороге дома. Следом за ним ввалился во двор дьячок с псалтырём под мышкой, потом дьякон…
— О, звонкий будет мой колокол! — расхохотался Лемишка, угощая свата и церковный причт.
— Это верный знак, что вы, сваточек, будете ещё долго-долго жить, — говорил Пшепшинский сладким голоском.
— Да только, видно, не все люди этому обрадуются! — ответил Лемишка. — Не прибежала ли, часом, моя любезная невестушка? — подумал он.
Однажды на неделе весь город пришёл в движение. Колокол привезли и поставили возле колокольни. Дети сидели вокруг него, вытаращив глазёнки. Все собирались на кладбище смотреть на колокол. После службы протоиерей окропил его святой водой и благословил поднимать на колокольню. Всё кладбище было залито народом. Лемишка стоял рядом с самим протоиереем, в синем суконном жупане. Возле него сбоку теснилась Улита. Солнце ярко освещало сотни мужских и женских голов. Вскоре колокол подняли и повесили на место. Все остальные колокола казались рядом с ним его маленькими детьми. Народ притих и будто замер. Все ждали первого благовеста; всем хотелось услышать, каким голосом загудит огромный колокол. Дети разинули рты и вытаращили глаза на окна колокольни. Только высоко наверху слышались громкие команды рабочих, которыми распоряжался мастер.
— Уже! — крикнул кто-то на колокольне. — Уже, уже! Повесили! — зашептали люди, и сотни голов зашевелились, словно муравьи.
Все насторожили уши.
И тут ударили в новый колокол раз, второй, третий… Ровно, плавно и громко разлился звон над кладбищем и над городом. Медь гудела и звенела так, что крест дрожал и качался на колокольне. У всех задвигались руки. Все крестились и молились.
— Почти такой же колокол, как в Киеве в Лавре…
— Точь-в-точь как в Софии, на Старом Киеве…
— Нет! Будет такой же, как в Братском на Подоле или в Михайловском у Варвары.
Такие слова слышались по всему кладбищу.
Все люди расходились, молились за Лемишку, поминали его по имени, так что некоторые слова долетали и до его ушей. Лемишка стоял важно. Добротой светилось его лицо, а Улита стояла, сложив руки, словно преподобная, будто и сама уже посвятила себя богу.
— Вот теперь и умирать не страшно! — сказал Лемишка жене. — Будут люди нас помнить, будут поминать и молиться за наши души.
Протоиерей пригласил Лемишек на общественный обед в дом церковного старосты. Лемишка с женой сидели рядом с духовенством на почётных местах. Все благодарили их, угощали, все явно выражали уважение. Только и разговоров за обедом было, что о колоколе. Один Яким сидел насупившись, мало пил и мало говорил: ему было жалко отцовских денег, потраченных на колокол, денег, которые когда-нибудь должны были стать его собственными. А Зося сидела дома и, услышав новый колокол, даже встревожилась: начала бегать по комнате и проклинать новый звон и своего тестя Лемишку.
Наступила осень. Спала жара. Постепенно угасали горячие солнечные лучи, постепенно угасала и жизнь Лемишки: ноги его слабели, в глазах темнело, зрение будто меркло; голова стала совсем седой, почти белой; стан сильно согнулся. Лемишка по-прежнему сам за всем следил, всё осматривал, хлопотал по хозяйству, хотя душа его уже чувствовала, что не придётся ему зимой есть плоды, выросшие летом в его саду.
Однажды утром Лемишка вошёл в пекарню и попросил воды умыться. Голос его совсем ослаб. Ноги подогнулись под ним. Трофим, как старый дуб, склонился сперва на стол, потом на лавку. Наймички испугались и подняли крик. Прибежала Улита Сидоровна. Лемишка лежал на лавке жёлтый, как мертвец, с закрытыми глазами. Всем показалось, что он уже умер.
Через минуту он открыл глаза и тихим голосом попросил никого не тревожиться. Его перевели в светлицу и уложили на кровать.
— Улита! — с трудом проговорил он. — Позови сейчас священников. Я хочу собороваться.
Улита Сидоровна быстро разослала слуг за священниками, принялась варить обед и готовить всё к соборованию. Вскоре в светлице засуетилось духовенство. Пономари облачали городских священников в ризы. Перед образами в углу и на столе, в руках у священников зажглись восковые свечи. Посреди комнаты стоял стол, покрытый белой скатертью. На столе стояли две большие миски с пшеницей. В одной из них среди пшеницы были воткнуты семь свечей, а в другой торчали кисточки из палочек, обмотанных белой ватой. Священники стояли рядом возле стола и служили соборование. Дым из кадильниц клубами расходился по всей комнате и стоял облаками под потолком и балками. Окна и двери были открыты. В хате и сенях толпился народ. Лемишка, старый, седой, почти белый, в белой рубахе с расстёгнутым воротом, сидел на диване. Подушка торчала за спиной, но он не опирался на неё плечами и сидел прямо. Ему не хотелось перед людьми стонать, сгибаться от слабости. Его бледное лицо ещё сильнее осунулось; тяжёлые веки были опущены. Он держался ради людских глаз, хотя седая голова уже качалась и просилась на вечный покой. Улита стояла возле священников, смотрела заплаканными глазами на образа и всё крестилась. Рядом с ней стоял Яким, спокойный и задумчивый, а возле него стояла Зося. Глаза Зоси были обращены к окнам. Для неё этот церковный обряд был тяжёлым. Она пришла только затем, чтобы избежать людских пересудов. Народу собиралось всё больше. Со всего города сошлись нищие; дети заглядывали в окна. Ещё гуще пошёл дым из кадильниц, ещё громче запели дьяки. Некоторые молодицы стояли заплаканные. Всё в хате очень напоминало похороны. Не хватало только гроба, мертвеца и женского причитания. Тяжёлый и скорбный обряд соборования, напоминавший о близкой дороге на тот свет, навевал печальные мысли на морщинистый лоб Трофима. Ни разу он не поднял глаз, не взглянул на толпу людей, стоявших лицом к нему. Священники по очереди подходили и помазывали его елеем, словно уже неживого.
Служба закончилась. Народ, помолившись, вышел из дома. Священники разошлись. Трофима уложили на кровать. Духовенство и гости заговорили между собой и даже забыли о больном.
Блеснул луч солнца в окно, упал на лицо Лемишки, и вечером Лемишка тихо и спокойно отдал богу душу, словно уснул. Всё своё добро он завещал сыну, просил его беречь и не оставлять мать до самой её смерти. Поздней ночью, на том самом месте, где за обедом стояли столы и шумели гости, лежал покойник Лемишка. В головах стояли подсвечники. Перед образами дьячок читал псалтырь; по углам, сидя, дремали старухи, а в открытые окна глядели ясные звёзды далёкого синего неба, далёкого неведомого края… Начало светать. Солнце бросило из-за горы первый луч; на колокольне зазвонили по душе Трофима. Громко и жалобно гудел новый колокол над городом, долго разносился его звон, когда уже смолкли остальные колокола. Колокола возвестили всему городу о смерти Трофима. Люди собирались к Лемишкиной хате; входили и выходили с утра до вечера, с вечера до утра, все молились и поминали душу покойного.
— Пойди, сынок, да пригласи семь священников, — говорила Лемишиха Якиму, — позови побольше дьяков и дьяконов; собери цехи из всех городских церквей и похороним твоего отца как следует, по закону. Пойди, сынок, к церквям да собери всех нищих и убогих людей, раздай им милостыню и пригласи на обед. Твой отец жил и наживал; есть чем помянуть его душу.
Пошёл Яким по городу, поехал по соседним сёлам и пригласил целых семь священников. Зазвонили колокола по всем церквям; все цехи шли перед гробом. За гробом двигалась несметная толпа народа. На похороны собрался весь род Лемишек, которого не было в его доме с тех пор, как Зося перешла к свёкру. С большой процессией сначала понесли Трофима в собор, отслужили там большую панихиду, а потом похоронили на кладбище возле церкви. По широкому Лемишкиному двору были разложены доски, поставлены столы для нищих и бедняков, а в хатах обедало духовенство, родня и все знакомые гости. Уже поздней ночью, вставая из-за стола, ещё раз спели «Вечную память» Трофиму, — и понеслась эта «Вечная память» по всей его усадьбе, по всей земле, где он жил и трудился, сажал и сеял, понеслась эта скорбная песня и по саду, и по огородам, где когда-то ходила его хозяйская нога, смотрел его хозяйский глаз. Ещё раз напомнила эта песня, что уже нет хозяина в доме, что он всё, всё оставил и ушёл в какую-то далёкую, неведомую сторону.
Сразу после похорон старого Лемишки Яким перешёл в отцовскую хату. Зося чувствовала себя счастливой и была совершенно не опечалена. Старый Лемишка лежал в могиле; земля давила ему грудь. Никто её не упрекал; в доме никто ей ничего не напоминал. Теперь она считала себя настоящей хозяйкой в усадьбе. Её давние мечты и желания наконец сбылись: и хата, и сад, и усадьба, и мельница, и деньги — всё это теперь оказалось в её руках.