Колеснику надо было ехать в N уезд мостики чинить да плотины насыпать. Стояла дождливая пора.
— Хочешь, поедем?
— Хочу, хочу! — радостно кричала Христя. И на другой день утром они собрались. Как счастлива была Христя, увидев после стольких лет бескрайние поля, расписанные и вдоль, и поперёк длинными полосами, небольшие кудрявые рощицы, сёла, всё одинаковые сёла, так похожие на её Марьяновку, что она всякий раз допытывалась: не она ли это?
— Ещё далеко до неё! Натрусишься, пока доберёмся, — отвечал Колесник.
Только на другой день под вечер добрались они до Марьяновки, да и то Христе не довелось её увидеть. Пока проезжали село, Христя, изнемогши, спала. Уже недалеко от Кута она проснулась.
— Вот тебе и Кут сейчас, — сказал Колесник, указывая на ряд хаток, что, словно поясом, опоясали крутую гору.
— А Марьяновка?
— Чего ж ты спала? Проспала, галочка.
— И не разбудил меня? Господи! — с сожалением вымолвила Христя.
— Ещё увидишь. Она недалеко. Лучше полюбуйся Кутом. — И он указал рукой на гору.
Солнце садилось и из-за горы красным светом заливало когда-то панский двор. Рдел посреди горы дворец, пылая розовым огнём, белели хатки внизу под горой, кучей огней отбивал пруд ниже них. От дворца по другую сторону горы хвостом вниз сбегал садик, за садиком по долине стлался тёмный, почти чёрный лес, далеко-далеко, куда и глазом не достанешь, только его вековые деревья подпирали край тёмно-синего неба. Дорога, словно змея, вилась на гору. Утомлённые кони и без того не бежали, а в гору едва тянули воз потихоньку. И чем выше они поднимались, тем всё краше и краше расстилалась перед Христиными глазами картина. Солнце, словно дежа, катилось чуть не по самой земле, рассыпая вокруг пучки чистого золотого сияния; казалось — земля горела и светлые языки того пожара веялись над нею, доставая до самого неба. Яры и долины чёрными купами островов поднимались среди того огненного озера, пруд, словно зеркало, отражал в своих тихих водах всю гору со слободой, а по правую руку тёмный лес, как великан, укладывался отдыхать. Из слободы доносился людской крик, мычание скотины, а в лесу, так что разливалось кругом, щебетали соловьи. Христя не отрывала глаз от этой чудесной красоты, ей казалось, что она тихо поднимается в какое-то зачарованное царство.
— А как тут красиво! — вскрикнула она, всплеснув в ладоши. — Стойте, стойте! Я пойду пешком, я птичкой взлечу на ту гору.
И, выскочив из воза, она что было сил полезла не дорогой, а напрямик. Гора такая крутая, что ноги так и скользят. Христя хватается руками за прошлогодний бурьян, карабкается, словно по лестнице. Из-под ног с грохотом срываются немалые куски глины... а она всё лезет, всё лезет, только её красное платье маячит в вечернем притемнённом воздухе.
— Ты погляди, совсем одурела от радости! — сказал Колесник, не спуская глаз с Христи.
Пока он въехал на гору, Христя уже стояла там, на самом краю зелёного лужка, и осматривала окрестность.
Солнце совсем село. Над тем местом, где оно опустилось, стоял только розовый столб света — так бывает, когда занесёшь огонь за стену: самого огня совсем не видно, только сияние от него светлым хвостом веется над тем местом. Весь запад, словно стыдливая девушка, загорелся розовой краской. Над землёй легла лёгкая вечерняя тень. Потемнел и пруд, посумрачнела слобода, поблёскивая белыми хатками; казалось — всё это тихо тонуло в каком-то жидком тумане, с другой стороны только садик с лесом чернел, казавшись бездонным тёмным яром. По спине у Христи пробежал лёгкий мороз.
— Господи! Какой хороший свет, какой красивый! — вздохнув, сказала она и пошла к воротам навстречу Колеснику.
— Заморилась, дурочка? — спросил тот, высовываясь из тарантаса.
— Нет, не заморилась, — весело щебетала она. — Отчего бы? Только сердце очень бьётся.
— Вот-то: не умер Данило — болячка задавила, — расхохотался Колесник.
— Здоровы, паночек! — раздалось возле них, и Христя, оглянувшись, увидела рядом с собой низенькую, припавшую к земле старушку.
— Здорова, Оришка. Что, это ты ещё?
— Да ещё, слава богу, паночек. Всё вас ждём. Приказывали из города — будете вчера. Целый день ждали, а вас нет. Подумали, может, раздумали и не приедете.
— А я вот взял да и приехал. Да ещё и не один. Вон погляди, какую красавицу к тебе на поправку привёз.
— А это ж кто такая? — спросила бабуся, подходя к Христе и заглядывая прямо ей в глаза.
— Какая хорошая панночка, — проговорила, улыбаясь. — Позвольте мне вашу рученьку поцеловать. — И не успела Христя опомниться, как Оришка своими жёсткими губами коснулась её пухлой руки. Христя так вся и вспыхнула от этого поцелуя, ей стало так неловко, так неловко!
— А Кирило где? — спросил Колесник.
— Кирило, паночек? Ждал-ждал целый день вас, а под вечер пошёл зачем-то в слободу.
— Чего ж ты нас держишь на дворе? Веди уже в хату. Показывай, какие покои приготовила ты этой панночке.
— Тьфу! глупая я. Разболталась тут с вами и забыла, что для того хата и есть, — проговорила бабуся, повернулась и, как подстреленная утка, переваливаясь с боку на бок, пошла вперёд.
— Для панночки я такую горенку прибрала, что просто чудо: утром солнышко придёт — поздоровается, а вечером, уходя на покой, попрощается. Горенка как гнёздышко: и тихая, и спокойная, и весёлая. Из окон всё кругом видно, как на ладони. Вот увидите, моя панночка! — повернулась она к ней и шмыгнула в тёмную темень сеней.
Когда зажгли свет, Христя взглянула на Оришку: низенькая и маленькая ростом, лицо будто увядшее и высохшее, рот провалился, подбородок задрался кверху, нос повис книзу; одни только глаза тлели из-под лба в глубоких ямах, словно кто туда по угольку бросил. Не будь тех глаз, такой страшной казалась Оришка, точно высушенная жаба, скорчившая свои ножки. Одни глаза весело играли и приветливо освещали некрасивое лицо.
Загляделась Христя на Оришку, да не меньше и Оришка загляделась на Христю.
— Ах и хороша же ты, моя панночка, — зашамкала она беззубым ртом, — личико твоё — как яблочко наливное, глаза — как звёздочки в небе, бровки над глазами, словно радуги над землёй нависли. Счастливы твои отец и мать, что породили на свет такую красавицу.
— Нет у меня, бабуся, ни отца, ни матери, — не зная, что ей сказать, промолвила Христя.
— Нету? Так ты сиротка, моя родная? Ох! горькая сиротская доля! Да хранит тебя, видно, господь, — тараторила старуха и, подскочив, ткнулась носом в Христину руку.
— Не целуйте моих рук, бабуся, — попросила Христя, вздрогнув, словно в лихорадке.
— Не любишь? Не буду. Где уж мне? Старая, неуклюжая и поцеловать. Молодчика бы сюда молодого... — и старуха как-то чудно запищала. Подбородок её затрясся, нос поднялся. Христя увидела тонкие, словно высохшие, губы и чёрный провал беззубого рта. Боже! отродясь она ничего страшнее не видела. Ведьма! — ударило ей в голову, и, дрожа, она отступила назад. А Оришка всё стоит, вперив в неё острые глаза, не закрывая рта... смеётся это она? или проглотить её собралась? Тут же, переведя взгляд на толстого и заплывшего потом Колесника, что стоял тут и, как кот на мышь, смотрел на Христю, старуха начала быстро-быстро:
Страсть как мне не хочется
Со старым дедом морочиться...
Вот кабы молодой, молодой,
По избе бы поводил, дорогой.
Словно туча набежала на ясное лицо Колесника: брови сдвинулись, а глаза, как шилья, впились в неприглядное лицо старухи.
— Слушай, старая. Коли из ума выжила, так держи и язык за зубами, — сурово начал он.
— Нету их у меня, паночек, — весело заговорила Оришка, — ещё в тридцатом году повыпадали. А коли я что лишнее сказала — простите. Старая — глупая.
— То-то же. Сама хорошо знаешь, так и не болтай. А лучше нам самовар поставь.
— Хорошо, паночек. Это не великое дело. Сейчас поставлю. Простите меня. — И с поклоном, словно та жаба, попрыгала из хаты.
— Ты не слушай глупую бабу, что она от нечего делать мелет, — повернулся к Христе Колесник. — Старая ведьма, видно, из-за сводничества зубов лишилась, а всё сводничество с языка не слазит.
— Да бог с ней. Она такая страшная, что я её даже боюсь.
— Бояться её нечего. Да и слушать не надо. Люди говорят, что она ведьма, а по-моему — из ума выжила, и только...
— Она одна на весь двор?
— Нет, с мужем.
— А из женщин — одна?
— Одна.
— Я с ней одной не буду. Ей-богу — я её боюсь.
— Будешь бояться — возьмёшь из слободы девушку, — сказал Колесник, зевая. — Что-то мне спать хочется, — добавил он, ещё раз зевнув.
— С дороги. Умаялся. Меня всю будто качает.
— Лишь бы самовар подала поскорее — и спать. Завтра уже при свете осмотримся. Прости, господи, и помилуй! — в третий раз вздохнув и крестя рот, сказал Колесник.
Самовар не замедлил поспеть, не замедлила и Христя заварить чай. Колесник после чаю сразу пошёл в комнату спать, Христя осталась в светлице одна. Она принялась осматривать своё гнёздышко.
Светлица — высокая просторная хата, ровно выбеленная; шесть окон, по два в каждой стене, видно, хорошо освещали её днём. Теперь они все были раскрыты, и вечерняя прохлада с темнотой ночи врывалась в хату, не совсем ясно освещённую сальной свечой. В переднем углу божница, возле неё стол, всюду под стенами плетёные стулья. За печью, что выходит из комнаты в светлицу, у глухой стены стоит кровать с пуховыми перинами, с белыми подушками. От стола, где сидела Христя, она только-только виднелась из-за печи. "А и вправду, хорошая хата, весёлая", — подумала она и бросила взгляд на дверь, что вела из сеней в светлицу. Она была распахнута, и чёрный провал её чернел, как сажа. При нагоревшей свече Христе показалось, будто в той тёмной сутемени шевелится что-то серое.
— Кто там? — вскрикнула она и вскочила.
— Это я, панночка! — отозвалась Оришка уже возле неё. — Испугались? — улыбаясь своей чёрной прорехой вместо рта, спросила она, заглядывая Христе прямо в глаза.
— Это вы, бабуся. А я думала — кто-то чужой, — отходя от страха, ответила Христя.
— Это я, я. Не пугайтесь. За самоваром пришла. Может, там и мне чайку осталось? Люблю я чаёк, — тараторила она, заглядывая больше носом, чем глазами, в раскрытый чайник.
— Есть, есть там чай. Берите, бабуся, да и пейте. Вот вам и сахар. Старуха схватила одной рукой самовар и, поставив его под плечо, другой потянулась за сахаром. Христе показалось — то не человеческая рука, а жабья лапа, такая чёрная и в морщинах, а ногти, как у кошки, острые. Загребя своими когтями немало кусков сахара, она исчезла в темноте сеней.