Не было её и на второй, не было на третий, четвёртый.
— Где же та красавица?.. — допытывались барышни у паничей.
— Нету. Куда-то делась. Может, уехала.
— Жаль, так и не довелось увидеть.
— Постойте, мы спросим хозяина... И несколько паничей пошли к хозяину спросить про Наташку. Хитрый жид только качал головой да, цмокая, сердито чесал бороду. Наконец, когда к нему уж совсем пристали, он не выдержал и вскрикнул:
— Ах, когда бы вы знали, сколько хлопот она мне стоит! Одни хлопоты, одни хлопоты!..
Частный Кныш дознался, что это за хлопоты были у жида с той Наташкой. Он рассказал, что к нему приезжал Колесник и просил, чтобы потихоньку отдать ему Наташку. Какую жид из-за этого поднял бучу, а только и того, что отобрал Наташкины пожитки.
— А Наташка у Колесника осталась?
— Там у него. Голышом сидит, пока нашьют сорочек, платьев, — смеялся Кныш.
— Да неужели голышом?
— Как мать родила. А Колесник перед ней любуется на пышное тело, — гогочет Кныш.
— Вот тебе и Колесник! Вот тебе и старый! Вот и пойди ты с ним. Имение недавно купил за тридцать тысяч, а это, видно, уже гарем заводит. Вот служба, так служба!
И про Колесника пошла по городу недобрая молва: наворовал земских денег, строя мосты да плотины, купил какое-то имение. Вон теперь кто панское добро под себя гребёт, кто в паны лезет. Это неловкие к хозяйству руки захапали такое добро, у этого не вырвешь его с наскоку. Вон из чего наша аристократия сложится.
Слух про имение в тридцать тысяч никому не давал покоя. О нём говорили и полупанки, и панки, и служилые, и даже большие паны. Он никому не давал спокойно спать, торчал бельмом в глазу. "Вон куда наше добро уходит! Где уж там: крепостных отобрали, деньги, что за крепостных дали, ушли на долги. Остались мы и без работников, и без денег. Что ты с голой землёй сделаешь? Хоть бы банки завели, где бы под залог деньги давали. Надо же чем-то её обрабатывать. Нет... ничего этого нет. Посадили нас, как рака на мели. Вот тут и крутись! Попадись первому ремесленнику, купцу, жиду, лишь бы деньги дал, — и бухнешь всё", — судачили паны между собой.
А больше всех — Лошаков, гвардии ротмистр, высокий, плечистый, краснолицый Лошаков, по которому когда-то, когда он ещё только приехал со службы домой молодым и неженатым, не одна барышня сожгла своё хилое сердце об палящий взгляд бравого гвардейца, не одна ходила, как дурная, смущённая да печальная, встретившись с такой красотой, не одна молодая барыня кляла свою судьбу, что поспешила связать её замужеством, и так охотно подставляла свои тонкие ручки под жаркие поцелуи розовых и пухлых уст молодого Лошакова. А он был до тех поцелуев охоч. Весёлый, разговорчивый, любитель танцев, он, как тот мотылёк, летал по всему уезду от одного пана к другому, и где бы ни появлялся, его, словно родного, принимали всюду. А он умной и важной речью обворожит молодого пана либо старого отца с матерью, а тогда уж и сыплет, как горохом, своими поцелуями то молодой барыне, то хрупкой барышне. Да то было давно. Теперь Лошаков не тот. Женатый, имеет детей, стал почтенным семьянином, почтенным гражданином. Его уже в третий раз выбирают уездным предводителем дворянства и теперь выбрали губернским. Пошёл Лошаков вверх. Панюга панюгой, с губернатором накоротке. Такой человек может большой вред причинить такому червяку, как Колесник, тем более что они земляки и каждый каждого знает.
И не потому ли, случись, так обрадовался Колесник, когда разнеслась молва, что хотят в губернские выбрать Лошакова. Он и без этого, встретив Лошакова, всегда кланялся и так и этак вворачивался в разговор с паном, словно не слышал, что Лошаков встречному и поперечному говорил про него. Теперь Колесник всюду твердил:
— Добрый пан. Справедливый человек. И голова! Этот что-нибудь да сделает для дворянства. Давно бы пора! Давно бы пора!
И вот, когда стало известно, что и впрямь Лошакова выбрали, Колесник вместе с дворянами поехал поздравить Лошакова с такой честью.
— И Колесник пришёл! — вслух произнёс Лошаков соседу, дёрнув плечами.
А Колесник, будто не слышал того, вышел вперёд и начал:
— Давно мы этого ждали, давно говорили, когда бы нам своего видеть во главе. Теперь дождались. Поздравляю вас, как член земства, а ещё больше как член родного уезда. Достойному достойное дано! Дай же, боже, увидеть вас ещё в большей чести!
Лошаков, усмехаясь, подошёл к Колеснику и подал ему руку. Тот чуть не перекрестился на пухлую панскую руку, когда увидел её в своей красной страшенной лапе.
— Как же ваши земские дела? — спросил Лошаков, лукаво играя глазами.
— Помаленьку, ваше превосходительство, помаленьку везёт наш земский конёк, да всё везёт, всё вперёд. Разве где споткнётся на каком дурном мостике. Тогда мы все разом кинемся тот мостик чинить.
"О, да ты целая шельма в мужицкой шкуре, — говорили глаза панов, собравшихся возле Лошакова. — Знает, кому что сказать, как где разговор повернуть".
— Слышали, слышали про вашу неутомимую деятельность, — смеётся Лошаков.
— Про мою, ваше превосходительство? Какая она моя? Общая, ваше превосходительство! Мы все гуртом: что один не сможет — другие помогают. Дай бог здоровья нашему председателю — сам не сидит, так и другому не даёт дремать. Надо, говорит, оправдать выборы, верой и правдой послужить обществу. И служим. Известно, не без того, чтобы не плутали, — кто, говорят, ничего не делает, тот только и не ошибается. Может, на чей взгляд мы и большие ошибки делаем — бог знает. На всякого не угодишь. Вот скоро съезд будет — увидят все, что мы делали и как мы делали. И тогда каждому воздастся по делам его. Катюге — по заслуге, говоря проще.
Все даже вытаращились, слушая такую смелую речь Колесника. А он хоть бы глазом моргнул: щебечет, словно соловей весной в садочке. Это приткнулся к Лошакову и тихо начал:
— Ваше превосходительство! У меня к вам просьба маленькая.
— Какая? С удовольствием, чем могу — рад служить... Колесник замялся. Лошаков понял, что Колесник хочет что-то сказать с глазу на глаз, и, взяв Колесника под руку, пошёл с ним в глухой угол комнаты.
— Ваше превосходительство! — начал Колесник. — Мы вас не только уважаем, мы вас любим. Нам не раз доводилось видеть вас в земском собрании как гласного, как члена земства, который первым указывал то на наши ошибки, то на наши ещё новые нужды. Теперь, когда вы станете губернским предводителем, вы будете председателем на наших съездах. Великое это дело! Уже вам не станет времени первым начинать те бои, которые так талантливо вели вы. Из-за этого мы несём большую потерю. И вот, как бывшего земского вожака, мы теперь хотели бы почтить вас обедом. Примите наше приглашение. Не яко Иуда, но яко разбойник просим вас на наш небольшой пир. Тут будут наши члены, кое-кто из предводителей, кое-кто из наших земляков, больше свои люди. Просим вас, — низко кланяясь, говорил Колесник.
Лошаков, правда, гордо, свысока принял это приглашение. Поблагодарив за неожиданную честь, он сказал, что и не думает оставлять труд на пользу земству; что работа его теперь ещё возрастает, становится труднее, потому что надо будет примирить интересы дворянства с интересами земства, и он рад будет даже чем-нибудь поступиться, лишь бы довести дело до конца. И, ещё раз поблагодарив, он подал Колеснику руку. Колесник, низко поклонившись, повернулся и вышел из комнаты.
— Замечательное соединение простоты с трезвым и здравым умом! — сказал Лошаков, проводив Колесника, возвращаясь к обществу.
— О, у Колесника думки небезобидные, — кто-то отозвался из общества.
— Да, он не без лукавства, — ответил Лошаков. — Но такие люди необходимы для земства.
Все промолчали на это, то ли соглашаясь со своим предводителем, то ли чтобы не перечить ему. Вскоре их разговор перешёл на другие вещи, коснулся других, иных, не земских дел. Лошаков, видно, довольный, весело играя глазами, ходил по комнате и заговаривал то с тем, то с другим из дворян.
А Колесник? Колесник, катя в щегольской таратайке на своём семисотрублёвом жеребце, всё натягивал вожжи да прицмокивал, приговаривая: ну, ну, вывози, вывози, жеребчик! Не овса тебе — самого золота насыплю, коли вывезешь. А жеребец, понурив голову и ободом выгибая передние ноги, как муха, мчал Колесника по городу.
— Быстрее! Быстрее! Потому что много ещё хлопот, немало работы! — всё прицмокивал Колесник.
И вправду, ему немало было в тот день беготни. От Лошакова он подался к своему председателю. Сказал ему, что вот только что был у Лошакова, поздравлял его. Потом издалека намекнул, что, верно, дворянство будет давать обед, стоило бы и земству почтить такого человека. Председатель только поддакивал. Надо бы, надо бы. Только за чей же счёт? На счёт земства как-то не того.
— Чего там на счёт земства? У него и без того много затрат. А вот я бы что сказал, если моё слово в лад. Недавно прикупил себе земельки — так хуторок! И хотелось бы мне ту земельку обрызгать. Вот бы под видом земского обеда — я бы уже не пожалел сотней-другой.
— Так чего ж? — спросил председатель. — Готовьтесь.
— То есть вы согласны? Я и Лошакова приглашал. Попросите ещё и вы от себя. Скажите только, что это в честь от земства.
— Ладно, ладно! Да вы просто гениальная голова, — вскрикнул председатель.
— Была когда-то, — ответил Колесник. — А теперь чем дальше, тем всё глупее становится.
От председателя снова махнул Колесник к членам. Там уже прямо сказал, что председатель велел ему приготовить обед для Лошакова и приглашал на тот обед.
От них поехал к лавкам справиться о ценах, сделать кое-какие закупки, раздать заказы. Знакомый лавочник похвалился, что недавно перед ним уже у него целую воловую подводу всякого товара забрали.
— Зачем?
— Дворянство даёт обед Лошакову. На обед всё.
— А когда тот обед?
— В субботу.
А Колеснику того только и надо. Он только вышел от Лошакова, то сразу начал думать, когда бы лучше тот обед устраивать. "Теперь четверг ещё, — думал Колесник, — пятница... в субботу обед дворянский. Ну, а в воскресенье и наш... Подряд один за другим. Хорошо. Идёт".
И Колесник тоже сделал немалую подводу заказов. Оттуда он поехал за винами, брал самые дорогие, самые старые, и водки всякой — и двойной, и английской, и адмиральской, и железнодорожной, в бутылках и "медведях", в кувшинчиках и графинах, рому, коньяку... "Затоплю бесовых сынов, — думал он, вычитывая немалый список всякого питья. — Это на то и выйдет: карай своего врага хлебом-солью".