Один только сухонький и не слишком опрятно одетый господинчик стоял напротив шалаша и смотрел на пьяное гульбище. Его высокая фигура согнулась, спина дугой выгнулась вверх, а грудь ободом припала к спине; редкие рыжеватые бакенбарды, словно ботва, висели возле впалых щёк, по краям они уже были припорошены сединой; запавшие глаза сурово поблёскивали из-под насупленных бровей. Сложив руки за спину и опираясь на высокий и толстый парусиновый зонтик, он стоял против шалаша, словно кого-то поджидал. Через некоторое время из шалаша вышел, красный как рак, пристав.
— Фёдор Гаврилович! — бросился к нему господинчик. Тот остановился, вытаращив на него удивлённые глаза.
— Кажется, я не ошибся? Имею честь говорить с Фёдором Гавриловичем Кнышом? — заговорил господинчик.
— Ваш покорный слуга, — брякнув шпорой и кланяясь по-военному, ответил пристав.
— Не узнаёте?.. Так, так... — усмехался господинчик.
— Извините, пожалуйста... не узнаю...
— А помните, как вы секретарствовали в полиции? Не вспоминается ли вам, как вы, капитан и я вместе пульку били?.. Давно это было! Верно, уже и забыли Антона Петровича Рубца?
— Антон Петрович! — воскликнул удивлённый пристав, подавая обе руки Рубцу. — Боже мой! Да и постарели же вы, и как изменились — ни за что не узнать! — проговорил по-своему Кныш.
— Время своё берёт! — глухим голосом ответил Рубец. — А вот вы помолодели. И как вам к лицу эта форма! — хвалил Рубец, разглядывая Кныша.
— Как видите, переменил службу... Жена приказала долго жить.
— Слышали, слышали... — перебил Рубец.
— Так я махнул на всё и вот, как видите... в частные пошёл.
— И про это слышали... Тяжёлая служба! Хлопотная служба! Перед всеми на виду.
— Да это бы ещё ничего, только поспать никогда не дают.
— Так, так. Опять же и вот это, — и Рубец качнул головой в сторону шалаша, где снова поднялся неистовый галдёж. — Другим гулянье, радость... а ты гляди, смотри да придерживай, чтобы не слишком-то разгулялись.
— Это наши купчики загуляли. Что с ними поделаешь? Народ всё знакомый. В моей части живут.
— Так, так... Кому гулянье, а кому служба!
— Ну, а вы как? Всё на старом месте? Чего это к нам пожаловали? — спросил Кныш.
— Да вы же слышали, что капитан умер? — переспросил Рубец. — Не слышали? Умер, сердечный: царство ему небесное!.. Вот на его место меня общество и выбрало.
— Так вы уже по земству служите? — удивился Кныш.
— Небольшую пенсию выслужил... В отставку вышел. А всё-таки, сложа руки, сидеть не хочется. Привыкла, видите, собака за возом... Так и я. Захотелось ещё обществу послужить... Спасибо добрым людям, не обошли: выбрали вместо капитана. Помаленьку живём со старухой, — глухо поведал Рубец.
— Так это вы сюда на выборы приехали?
— На какие там выборы! Непременного, что ли? Господь с ним! Больше ведь, пожалуй, пятьсот рублей, чем двести сорок?
— Так по своим делам? — снова допытывался Кныш, не сообразив, зачем это Рубец в губернию забрался.
— Да нет же! Вот недогадливый!.. После выборов земский съезд... Меня, видите, выбрали губернским гласным.
— Так вот оно что? — удивился Кныш. — Поздравляю!
— Спасибо! Хотя и не с чем поздравлять: хлопот и расходов больше; а всё же, видите, почёт... Раз уж выбрали, так надо хоть раз и на съезде побывать... послушать, как умные люди в губернии говорят... Мы и у себя на каждом собрании речи слышим... Да то свои, уже знакомые; а тут со всей губернии... Дива больше... известно, и гомону будет немало... Только будет ли с того гомону прок? — склонившись к Кнышу, проговорил Рубец. Кныш тихо усмехался.
— А это снялся посмотреть на ваши губернские дивы, — продолжал Рубец. — Уплатил семигривенник... Думаю: может, кого встречу из давних знакомых?.. И хорошо, что вот вас увидел. Скажите мне: не знаете ли, случаем, Григория Петровича Проценко? Где он и что с ним?.. Молодым ещё тогда паничем был... У меня на квартире стоял.
— Знаю, знаю. Он тоже по земству служит: бухгалтерствует в губернской управе, — ответил Кныш.
— Хотелось бы мне с ним повидаться.
— Он тут, в саду, был. Я его видел... Да вот и он, — указал Кныш на высокого, бородатого, щегольски одетого господина, выходившего из вокзала. — Григорий Петрович! — крикнул ему Кныш.
Проценко важно, покачиваясь, подошёл к Кнышу, поздоровался и, совсем не замечая Рубца, стоявшего тут же, спросил у Кныша:
— Что нового?
— Узнаёте земляка? — переспросил его Кныш, кивая головой на согбенную фигуру Рубца.
Проценко, задрав свысока голову, смотрел сквозь пенсне на Рубца. Тот, усмехаясь, смотрел на Проценко.
— Не узнаёте? — глухо проговорил Рубец. — Давнее дело...
— А... Антон Петрович, кажется? — спросил Проценко.
— Он и есть, — усмехаясь, ответил Рубец.
— Боже мой! Сколько лет, сколько зим не виделись? Здравствуйте! — и он дружелюбно подал ему руку.
Начались расспросы, как живётся-можется, зачем это Антон Петрович приехал в губернию.
Проценко будто обрадовался, а ещё больше удивился, когда Рубец сказал, зачем приехал.
— Так и вы к нам на съезд? Радостно, радостно своих видеть! — затараторил Проценко по-своему, отбрасывая прочь свою спесь и привычку держаться свысока. — А знаете что, Антон Петрович? Вы меня когда-то как кормили... Пистина Ивановна каким вкусным борщом кормила — не ел, бывало, а пил! Здесь такого ни за какие деньги не достанешь. Позвольте же мне теперь напиться с вами чайку вместе; может, и поедим чего!..
Рубец было хотел что-то сказать.
— Нет, нет, не отказывайтесь... грех вам будет. Вот вы, я, Фёдор Гаврилович... Втроём выберем уютное местечко да любо-мило вспомним старину...
— Человек! — крикнул свысока Проценко прислужнику. Тот, словно из воды вынырнул, так и вырос перед ним.
— В вокзале? — спросил Проценко товарищей.
— Лучше бы примоститься где в укромном месте, — ответил Кныш.
— Отбери лучшую и уютную беседку!.. Чайный прибор... живо! — скомандовал Проценко.
Прислужник только хвостиком мелькнул и сразу исчез.
— Скорый! — удивился Рубец. — У нас таких быстрых нет!
— Да это он только бегать скор. А вот увидите, когда придёт сказать, что готово... Наждёмся! — сказал Кныш.
— Да хоть бегает быстро! — говорит Рубец.
Пока Рубец с Кнышем вели разговор о быстром прислужнике, Проценко стоял, повернувшись лицом к вокзалу, и гордо оглядывал сквозь пенсне прохожих.
— Мосье Проценко! Скажите вашей супруге, что я на неё сердита, — обратилась к нему молоденькая дама или барышня, за которой целая стайка офицеров бряцала шпорами и гремела саблями.
— За что это? — и Проценко качнулся на каблуках.
— Как же! Тянула, тянула в сад с собой, ни за что не пошла! — стрельнув глазами, прощебетала та и вскоре скрылась.
— Так вы уже женаты? — удивился Рубец.
— С полгода, как женился.
— А я и не знал. Поздравляю! А что же вы один?.. Разве жена нездорова?
— Да так... Она больше дома сидит.
Рубец было хотел что-то сказать, да тут как раз прибежал прислужник.
— Готово-с! — сказал он, останавливаясь перед Проценко и ловко перебрасывая себе салфетку на плечо.
— Где? — спросил Проценко.
— Пожалуйте-с! — и, расталкивая людей руками, он побежал вперёд, прочь от вокзала.
— Ты же куда? — крикнул ему Проценко.
— Там-с! — ответил прислужник, указывая рукой на целую стену акаций, что чернела вдали.
— На кой чёрт такую глушь выбрал? — спросил сурово Проценко.
— Здесь всё занято-с! Проценко остановился.
— Да пойдёмте. Там меньше глаз будет заглядывать, — сказал Кныш, и все двинулись за прислужником.
В конце широкой дорожки, в укрытии среди густых акаций, чернела небольшая беседка, к которой прислужник, доведя их, сказал: «Здесь-с».
Посреди беседки стоял стол, накрытый белой, как снег, скатертью, на столе горели две свечи в стеклянных колпаках, кругом стола по бокам зеленели скамеечки.
— И как тут уютно, — сказал Рубец, садясь и разглядывая кругом беседку.
— Так ты ещё ничего и не приготовил? — кривясь, спросил Проценко.
— Что прикажете-с?
— Чёрт бы тебя побрал! Хотя бы чаю подал! — выругался с досады.
— Сколько прикажете-с? — одно своё прислужник.
— Оно бы по старому обычаю, — вмешался Рубец.
— Перед чаем водочку пьют, — договорил Кныш, усмехаясь. — Я сам такого мнения.
— Как хотите. Чего же мы потребуем? — спрашивает Проценко. Начался совет. Кныш захотел битков в сметане, Проценко — перепёлки, а Рубец положился на них: пусть чего хотят, того и подают, лишь бы скорее.
— Графин водки! бутылку красного! битков, перепёлки, а на третье что у вас есть получше?
Прислужник затараторил, называя каждое блюдо.
— Давайте мне котлеты, это как раз по моим зубам, — решил Рубец.
— Отбивные, пожарские, рубленые? — снова затараторил прислужник. Рубец, не зная, какие ему взять, только смотрел.
— Пожарские! — крикнул Проценко.
— Хорошо-с, — и прислужник было собрался бежать.
— Постой! Принеси пока графин водки, селёдку, там, может, есть у вас хороший балык, икра, так и этого.
Пока прислужник бегал где-то, стараясь поскорее подать одно, заказать другое, тут началась обычная беседа. Проценко расспрашивал про город, про жену Рубца, про детей. Рубец рассказывал неспешно, с приговорками, с пословицами, как всегда рассказывают уездные полупанки, и тем вызывал невольную усмешку то у Проценко, то у Кныша. Разговор затянулся бы надолго, если бы прислужник не принёс водки и закуски. Когда же в чистом, как слеза, стекле графина заиграли сизые полоски света, падавшего от свечей на него, приветливо зазвенели рюмочки, покачиваясь на своих высоких ножках, тогда сразу забылось всё, о чём недавно говорилось; глаза сами собой упали на графин и залюбовались теми неприметными иголочками, которыми играла белая водка, рука потянулась к рюмке, слюнка покатилась, глядя на кусочки жёлто-оранжевого балыка, чёрной икры, серебристо-блестящей селёдки.
— Будем! — первым приветствовал Проценко, беря в руку немалую рюмку с водкой. За ним выпил Кныш, потом Рубец. Закусив сперва, приложились и ко второй.
— Вы, кажется, этого зелья не употребляли? — спросил Рубец, глядя, как Проценко ловко управляется с посудой.
— Не употреблял, не употреблял. Молод ещё тогда был.
— Вы тогда больше по женской части, — расхохотался Кныш.
— Случалось, да и там несмело. Дурной был! Теперь бы вот и попрактиковался, так жена перечит, — признавался Проценко.
— Ай до сих пор ещё вспоминают вас барышни да молодые барыньки, — добавляет Рубец.
— Вспоминают? — переспросил Проценко. — Счастливая пора! Эх, давайте же за них хоть выпьем.
Только что налил рюмки, как прислужник приносит и кушанье.