— Ты плачешь, голубушка? Не плачь. Что ж делать, коли так случилось?.. Знаешь: счастье — что трясца, на кого захочет, на того и нападёт... Я тебя люблю, ты меня любишь... Разве ж мы не счастливы с тобой? Да такого счастья только раз в жизни и добудешь! Не плачь... Мы что-нибудь припомним с тобой утешительное да хорошее... Вот тебе моя рука, я тебя так не покину. Я люблю тебя, моя голубка!
Словно цветочек под дождём клонит-склоняет свою головку, склонилась Христя на его грудь и обвила руками вокруг шеи.
— Гриць! любовь моя милая! — зашептала она. — Один ты мне на свете — и отец, и мать... Я верю тебе: я знаю, что ты не покинешь сироту одинокую в мире, не загубишь моего молодого века!
И она покрыла его лицо жаркими поцелуями.
— Успокойся, моё сердце, успокойся, — начал он. — Знаешь что? Дождёмся лета, я поеду в губернию, похлопочу себе перевод, возьму и тебя с собой. Там-то мы заживём тихо да любо! Я научу тебя грамоте — читать, писать. Это совсем не так трудно, как думают. И вот я прихожу со службы, ты радостно встречаешь. Сядем, пообедаем; я лягу отдохнуть, а ты сядешь возле меня почитать какую книжку или газету. Вместе узнаем, что делается в мире, обсудим да и отдохнём. А вечером за чаем — снова за книгу. Ты ещё не знаешь, что за утеха эти книги! Там — целый мир, выше, лучше этого, в котором мы барахтаемся, словно свиньи в барлоге!
— А почему же тут нельзя сделать этого? Зачем нужно ради этого ехать аж в губернию? — спросила она его.
— Тут? Среди этих собак, а не людей! Разве между ними можно как следует жить? Они начнут смеяться, глумиться над нами, а это — только будет пугать наше счастье. Нет, тут, Христя, нельзя так прожить, как самому хочется.
— А почему же там можно? Разве там другие люди?
— Другие. Там больше умных, книжных людей, которые и сами так живут, как хотят, и другим дают жить.
— И добрые же там, видно, люди! Вот если бы и правда нам к ним... — шепчет она, прижимаясь к нему.
— Доберёмся! Ещё наша доля не умерла. Потерпеть только немного надо. "Терпеть? — думает Христя. — Да не только зиму да весну, а год, целый век буду терпеть, лишь бы возле тебя, лишь бы, мой голубь, с тобой!"
Х
Настало Рождество, пошли гулянки. Паны только первый день просидели дома, а со второго как зарядили — день за днём, ночь за ночью в гостях. Тянут и Проценко с собой.
Христя тоскует: будние дни были ей счастливее праздника!
— Ты сама не грустишь, Христина? — спросил он на пятый день. Христя тяжело вздохнула.
— Мне бы только вам было весело, — печально ответила.
Ему стало её жаль. Пистина Ивановна крикнула ему из кухни в тот вечер:
— А ну, собирайтесь! Пойдём.
— Нет, я не пойду. Что-то мне нездоровится сегодня. Буду дома сидеть, — ответил он, приотворив дверь.
Пистина Ивановна пристально посмотрела на него, потом перевела взгляд на Христю. Христе показалось, что она словно в лице переменилась — побледнела. Однако ничего не сказала, забрала детей и ушла. Счастье Христи: теперь они остались вдвоём на весь дом!
— Будем пить чай вместе. Хоть раз увижу, как мы будем жить когда-нибудь, — сказал он.
В трёх водах мыла Христя свои руки и всё ещё сердилась, что они у неё не такие белые и чистые, как ей хотелось. Чай сели пить в столовой, где всегда паны пьют; он по одну сторону стола, она напротив него.
Боже! какая она счастливая! Впервые в жизни она чувствует себя равной ему, близкой к нему. Как шальная, она кидается то к чайнику, не поспел ли ещё чай, то стаканы перемывает, потому что на донышке что-то чёрнеет. Сердце у неё так и бьётся, руки дрожат; а он смотрит на неё да смеётся: и то, мол, не так, и это.
— Да это же впервые... Это же впервые ещё! — стыдясь, отвечает она. — Привыкну — буду как настоящая хозяйка.
— Посмотрим, посмотрим!
Только что Христя налила два стакана чаю, как услышала, что кухонными дверями что-то стукнуло. Она так и обмерла.
— Пришёл кто-то... Неужели паны? — её испуганный взгляд безумно бегал по комнате, по дверям.
— А хоть бы и они? Чего же ты пугаешься? — успокаивает он. — Скажешь: чай наливала.
Она вскочила и скорее помчалась в кухню. Чья-то чёрная фигура маячила посреди хаты.
— Кто это?
— Я, — отозвался толстый голос. — Григорий Петрович дома? Она узнала Довбню.
— Дома... нет! — переведя дух, вскрикнула она.
— Как нет? А это ж кто сидит? — спрашивает Довбня, указывая на Проценко, что сидел спиной к кухонной двери.
— Они чай пьют.
— Ну и что? И я чаю не пил; вместе напьёмся.
— Это Лука Фёдорович? — поворачиваясь, спросил Проценко. — А-а, слыхом слыхать, в глаза видать! Что это вас так давно нигде не видно? Пожалуйте же сюда...
— Разве вы перебрались в другую хату?
— Нет. Тут всегда хозяева чай пьют. Сегодня они все ушли в гости, а я остался дома; вот, чтобы не ломать их порядков, перешёл сюда чаю напиться... Пожалуйте, пожалуйте, — приглашал он, глядя на Довбню, который зачем-то мялся в кухне.
— Пусть одежда тут полежит. Никто её не украдёт? — повернулся тот к Христе, кладя пальто на полати.
— Кто ж её тут возьмёт? Слава богу, ещё воров не бывало, — обидчиво ответила Христя.
— Да кто его знает? Может, какой москаль зайдёт. Теперь их до стога господня в город вошло.
— С чего бы им сюда заходить? — удивляется Христя.
— А может, к тебе!
Христю словно кто кипятком окатил!
— Я не такая, как Марина, чтобы ко мне москали ходили! — гневно ответила она; да Довбня уже пошёл в гостиную и не слышал её ответа.
Печальная и невесёлая села она на лавке у стола и подперлась рукой под щёку. Небольшая дорожка света пробивалась из горниц сквозь дверь и длинной полосой стлалась по чёрному полу. Христя смотрела на ту дорожку, а тоска и досада, словно клещами, давили её сердце... Там, за дверью, на столе остался её недопитый чай; тот чай, что она впервые в жизни собиралась выпить вместе с ним, перекидываясь милым разговором. "Вот и напилась! вот и поговорила! И принесёт же его лихая да несчастная година! И зачем? Чёртов пьяница! обрыдло по шинкам таскаться, так давай ещё и по людям!" — бранилась Христя про себя, а слёзы, словно кто их выдавливал, так и насновывали глаза, так и застилали свет... вот-вот брызнут!.. И тут...
— Христе! — донёсся до неё голос Проценко. Две слезы, как две фасолины, выкатились из её глаз, защекотали, сбегая по лицу, и грузно упали вниз.
— Христе! — крикнул во второй раз Проценко.
— Чего?.. — Христя скорее утёрлась.
— Чего ты там сидишь? Иди хоть чаю нам налей. Христя, понурившись, вошла в хату, молча подошла к столу, налила чаю и повернула назад.
— Куда же ты? Разве чаю не хочешь? — спросил Проценко.
— Да она чего-то плачет! — взглянув на неё, сказал Довбня.
— Плачет? Чего?
Тревожный взгляд Проценко встретился с её заплаканными глазами... Христя скорее убежала в кухню.
— И чего? — дивился Проценко. — Прелестная-миленькая была... Чай наливала, ещё смеялась; а тут сразу — на тебе да цыц! — жаловался он Довбне.
— Глядите-ка, не я ли её обидел? — догадался Довбня.
— Как? чем?
— Да... кладу одежду и говорю: гляди, чтобы москали не украли. А она мне: какие? — Может, говорю, к тебе ходят.
— Так из-за того? — кинулся Проценко в кухню.
— Ещё бы, — всхлипывая, ответила Христя. — Разве я с москалями знаюсь? Разве я вожусь с ними, что они мне ими глаза колют, — расплакалась Христя.
— Дурочка ты! Я ж спросил только, — утешает Довбня.
— Дурочка! А зачем же такое говорить?
— Ну, он не будет во второй раз. Хватит, перестань. Умойся холодной водой да иди возле чая управляться, — говорит Проценко, досадуя в душе на Довбню.
— Я, ей-богу, не думал её обидеть, — начал оправдываться Довбня. — Так, наобум сказал, а она вон... Бабьё! Вот такие они все. Такая и Марина... Вы знаете, зачем я к вам пришёл?
— А зачем?
— Женюсь! — играя глазами, ответил Довбня.
— Бог помочь! На ком?
— Пришёл просить на свадьбу. Придёте?
— А почему же нет? На ком же женитесь?
— Да на Марине же! Проценко только глаза выпучил.
— Как на Марине? Марина же в селе.
— Была в селе, а теперь здесь.
— Как? каким образом?
— Жалко стало чертовой девки. Так пропадёт где-нибудь, думаю. Вот я и выписал.
— Когда же свадьба?
— А вот после святок. Как вода освятится, так и свадьба.
— Дивно!.. — задумчиво проговорил Проценко.
— Удивляетесь? Все удивляются, кому ни скажу. "Пропал, — говорят, — человек! Вот так учился-учился, на дорогу вышел, жить бы да бога хвалить, нет же, пошёл и утопился..." Чудные люди! — глухо проговорил Довбня, изо всей силы затянулся папиросой и запил немалым глотком чаю; не скоро он выпустил целую охапку дыма и, словно тучей, покрылся им.
— Я сказал: чудные? — послышалось из той тучи. — Нет, лукавые! подлые! — заговорил дальше Довбня. — Они знают, что значит честно думать, жить — не лукавить?.. Понаделали каких-то перегородок, поразмежевали людей да и душатся в тех тесных закутках; морочат себе голову, калечат сердце; с самыми милыми желаниями таятся-прячутся; не живут — мучаются, чахнут да и зовут это жизнью! Только пойди против них, сделай что-нибудь такое, что не вяжется с их сумасбродными обычаями, так и закричат: нельзя! не годится! А почему нельзя? почему не годится? Потому что никто ещё до сих пор этого не делал, потому что у них в кругу не принято... Брехня! Плевать на всё! Всё можно, всё годится, что только даёт человеку счастье, всё, что делает его лучше, ставит выше! Вот что значит честно думать, честно жить, не лукавить с собой! А они: пропал! Да хоть бы и пропал, — сердито кричал Довбня, — кому какое дело? Они лелеяли мои лучшие мысли? Они поддерживали мои честные намерения? Подлые!.. Они не видели, как я душой болел, как моё сердце разрывалось, как я шатался-колебался. Они поддержали меня, чтобы я не упал? Нет? Так какое же вы имеете право судить меня — хорошо я делаю или плохо я делаю? Ещё бы вы имели право, если бы я против общественной пользы шёл, из ваших карманов деньги вытаскивал, души ножом резал... А то вы — сами по себе, я — сам по себе. Я желаю не вам, а себе гнездо свить, чтобы было где голову приткнуть в лихую годину... Вы говорите: бери благородную ради этого, постригайся в попы. Плевать мне и на ваших благородных, и на ваших попов, что высокую Христову науку превратили в ремесло!.. Плевать хотел, плюю и буду плевать! Заведу своё счастье, как сам знаю, а не как вам хочется! — кричал Довбня, всё больше и больше распаляясь.
Проценко усмехнулся.
— Да постойте, — сказал он Довбне. — С кем вы воюете? Со мной, что ли?
— С вами? Нет, я знаю, что вы стоите выше тех перекупок, что на каждом перекрёстке готовы осудить человека.