Он каялся, что подбил Довбню... Напьётся да ещё и ляпнет такое, что ни в тин ни в ворота! От него всего можно ожидать... "Сказано: бурсак!" — произнёс он вслух и невесёлый снова заходил по хате.
— Панич! ужинать! — вскочив в хату, весело сказала ему Христя.
Он глянул на неё. Её немного растрёпанная голова, розовое полное лицо, голая шея, круглые, словно выточенные, плечи — всё сразу бросилось ему в глаза.
— Ужинать? — переспросил он, приближаясь к ней; слегка тронул пальцем её горячий подбородок, заглянул в глаза.
— Ага, зовут, — весело защебетала она. Сердце у него отчего-то неуверенно стукнуло; что-то его будто дёрнуло, потянуло к ней.
— Куропаточка ты полевая, — проговорил он ласково и тихо и занёс руку, чтобы обнять.
Мухой крутанулась она и сразу очутилась в кухне... только половинка двери звонко брякнула за нею.
— Чего ты будто ошпаренная выскочила? — спросила Марья. Христя только тяжело дышала. Когда Проценко проходил через кухню в горницы, она за его спиной погрозила кулаком и тихо проговорила: "Вот какой!"
— Задевал? — спросила Марья и расхохоталась. — Ох ты, простота деревенская! — проговорила дальше и отчего-то глубоко вздохнула; а Христя, краснея, как маков цвет, понурилась... Сердце у неё так билось!
В горницах за ужином Пистина Ивановна смеялась над его выдумкой — позвать прислугу оценивать Довбнину игру. Проценко не сердился, наоборот — шутливо показывал, как Марья подпиралась рукой, прислушиваясь, как Христя тяжело вздыхала. От его смешных прибауток Пистина Ивановна хохотала. Когда он возвращался с ужина в свою хату, Марья его остановила.
— Так вы такой? — спросила его, улыбаясь. — Святой да божий: свечки поели да по ночам и сидите?
Он шутливо глянул на Марью и, скрутив дулю, поднёс её под самый нос.
— Видела? — спросил.
Христя так и прыснула, так и залилась хохотом. Он погрозил ей пальцем и мигом скрылся у себя в хате. Всё это случилось в одно мгновение: кажется, пробежала молния, сверкнула и — исчезла.
— Умора — не панич! — расхохоталась Марья. А из горниц доносился смех Пистины Ивановны.
— О, чтоб ему! Какой он смешной! И выдумать такое: позвать Христю и Марью оценивать игру.
— Смешной-то смешной, а ты только приглядывай, чтобы часом та смешливость до слёз не довела... — мрачно проговорил Антон Петрович.
— Кого? — спросила Пистина Ивановна.
— Тебе лучше знать, кого! — ответил Антон Петрович. Пистина Ивановна только поджала губу.
— Выдумаешь ещё что!.. — зевнув, проговорила она.
Быстро все полегли спать; лёг и Григорий Петрович, хоть ему ещё и не хотелось. Да что ему было делать? Он так много изведал всякой всячины сегодня; ещё ни один вечер не проходил у него так, как сегодняшний. И такая волнующая игра Довбни, и его крутые да грубые речи, ничем не прикрытая их голая правда, разговор с прислугой, Христина, до сих пор не замеченная им, красота — всё это, как живое, вставало перед ним, вертелось перед глазами в тёмной темноте... И сам он не знает почему — рядом с Христиной фигурой суетилась попадья, небольшая, тонкая, с голубыми весёлыми глазами. Почему-то они одна за другой гонялись, одна другую опережали, словно спорили между собой, словно состязались, кому из них первой занять место... Сердце у него так быстро билось! Горячая кровь струилась по жилам, била в голову, поднимала тучами мысли, будила в сердце тихие и отрадные чувства, какие-то неясно милые надежды... "Та — уже расцветший цветок, пышный, да не душистый; а эта — непочатый колодец..." — думалось ему. Кто это из неё первый воды наберёт?.. Ему делалось душно; вздохи жгуче-горячие, во рту сохло... И он бешено ворочался с боку на бок.
А тем временем на печи в кухне слышался шёпот.
— Какой он красивый да вежливый! Уже не тот, что на скрипке играл, — словно колокольчик, тихо проговорил молодой голос.
— И ты бы такого полюбила? — допытывается у молодого — хриплый...
— Вот ещё, и полюбила бы! — с укором звенит молодой.
— Да не таись: разве не приметно, что и в тебе отозвалось? — гудит хриплый...
— Ещё как заклёвывает!.. — и звонкий смех раскатился среди темноты.
VII
— Дома? — спросил Проценко на другой день к вечеру у попадьиной наймички, синеносой Федоры, входя вместе с Довбнёй в кухню.
— А где же, как не дома? — неприветливо ответила та толстым, гнусавым голосом. — К вам должна была посылать! — добавила ещё грубее.
Довбня вытаращился на Федору: откуда, мол, такая острая взялась? Тем временем попадья, услышав знакомый голос, весело отозвалась из другой хаты:
— Нет дома! Нет дома!
— А где же барыня? — шутил, входя в горницу, Проценко.
— Господи! И не грех вам?.. — начала было попадья, да, увидев Довбню, сразу умолкла.
— Не браните меня, Наталия Николаевна, — начал Проценко. — Я к вам привёл моего доброго знакомого — Луку Фёдоровича Довбню. Помните: давно как-то хвалился вам о нём.
— Я рада... — заливаясь краской, проговорила попадья, подавая Довбне руку.
— Тот чёрт, что в свёклу крошат, — шутил Довбня, сжимая её небольшую руку так, что аж тонкие пальчики слиплись вместе.
— А отец Николай дома? — спросил Проценко, ища глазами место, где бы сесть.
Беглые попадьины глаза сразу заметили это.
— Отца Николая пригласили на крестины, — ответила она и мигом кинулась в другую хату за стулом.
Довбня начал осматривать хату. В углу у небольшого столика стояло всего только два стула, на столе напевал самовар тоскливую песню. Давно уже он не видел ни пучка соломы, ни кирпича, ни золы: зелёные потёки застилали его замурзанные бока, кран склонился набок, из него капала вода прямо на стол; на нём совсем в стороне стояли два стакана; в одном недопитый чай стыл, а в другом какая-то бурая водица дымилась; чайник без крышки парил. Видно, не хозяйская рука ходила около того. Да и хата говорила о невеликой о том заботе: стены голые, облупленные; пол неметёный, хрустел под ногами; тут валялись всякие объедки, косточки, крошки хлеба и шелуха от семечек... В другом углу стоял оборванный диван, словно горбатый старик примостился у стены отдохнуть... Повсюду били в глаза нищета и недостаток.
Пока Довбня осматривал то убожество, из другой хаты выглянула Наталия Николаевна со стулом.
— Это вы мне несёте? — остановил её Довбня, перехватывая стул в свои руки. — Напрасно трудились: я такой, что и на полу бы посидел!
Наталия Николаевна не знала, как ей принять те Довбнины слова: за насмешку над их нищетой или над её беспорядком. От стыда у неё и уши покраснели — не только щёки. А тут ещё поддала жару и Федора: с грохотом распахнув дверь, она ввалилась в хату и, наступив Довбне на ногу, кинулась к самовару.
— Смотри — ноги отдавишь! — вскрикнул Довбня.
— Разве у меня там глаза есть? — ответила неприветливо, беря самовар.
— Федора! — крикнула попадья. — Куда ты самовар берёшь?
— Разве не надо подогревать? А каким чёртом гостей поить? Там воды уже нет, — сурово ответила попадье.
— Федора! — топнув ногой, вскрикнула попадья. — Сколько раз я тебя просила: не поминай ты мне хоть при людях своих чертей!
— А чем же в самом деле будете поить? Помоями? Смотрите — я ещё и виновата! — оправдывалась Федора.
— Федора! Бери самовар! бери всё!.. только иди себе, не отзывайся ко мне!.. Господи! — пожаловалась попадья перед гостями, когда Федора вышла в кухню с самоваром. — Нет, наверное, нигде такой прислуги, как у нас... Вот уж держит!
— Держит? — отозвалась Федора. — Хорошо держать, денег не заплатив! Заплатите мне — я и сегодня уйду от вас и десятой улицей обходить буду... Держит!
— Да замолчи, Христа ради! — попросила попадья, закрывая дверь из кухни.
— Да почему вы её в самом деле не рассчитайте? — вставил Проценко.
— Ну, скажите же ему! — ответила попадья, гневно нахмуривая брови.
— Ей, видно, никто ещё никогда рот не затыкал! — добавил Довбня.
— Вот ещё! — проговорил Проценко.
— А то ж! — сверкнув глазами, вскрикнул Довбня. — Вот наступила на ногу, да ещё и на мозоль... Хоть бы что хорошее! а то... Гадко на щепки взять!.. Тьфу! Попадья и Проценко вместе расхохотались, так смешно отплёвывался Довбня.
— Вот какой вы страшный да сердитый! — вскрикнула она, надеясь перевести разговор на другое.
— Да палец в рот не кладите: ещё зубы целы, — шутил Довбня будто и сердито.
— Неужели? — тихо спросила она, лукаво стрельнув в него глазами. В её голосе чувствовалась игривая шутка, в её глазах светилась тихая улыбка, на её лице играла краска. Словно та кошечка крадётся издали к мышиной норке, кралась она тихим голосом и приветливым взглядом к насупленному Довбне, что сидел на стуле мрачный и крутил длинный рыжий ус... Чтобы она да не расшевелила кого? Да как захочет — и немой заговорит!
Довбня и вправду заговорил. Своей крутой да грубой речью он так и сыпал шутками, словно дрова швырял во все стороны; Проценко поддерживал его, вставляя время от времени какое-нибудь слово, а попадья поддавала жару то весёлым взглядом, то беззаботным смехом. В хате сразу стало так уютно и весело! Недавнего горького беспокойства словно и не было; не заметны даже ни нищета, ни беспорядок: и пол будто сам собой вымылся, и стены побелели — выровнялись, и сальная свеча так ярко горела!.. Громкий разговор наполнил хату. Он стих только тогда, когда Федора открыла дверь, чтобы внести самовар. Кряхтя, она подняла его, поставила на стол и, окинув всех неприветливым взглядом, мигом повернула назад.
— А я сидел да ждал... Ну, думаю, первый раз ногу оттоптала, а теперь уже и самовар выльет на меня, — проговорил Довбня ей вслед.
Неистовый хохот охватил хату... За ним не слышно было, как Федора, прогнусавив себе под нос "заткнуло?!", хлопнула дверью.
За чаем ещё веселее пошёл разговор. Проценко и не думал, что Довбня был такой разговорчивый и шутливый. Хоть без грубых слов не обходилось, всё же он так незаметно вплетал их в свою речь, словно ювелир украшал перстни дорогими камешками. Смех не стихал, когда он говорил, а молчал он мало. Припомнились ему давние времена, времена бурсы, гречневых галушек, червивой каши и весёлого товарищества. И он рассказывал, как чуть не каждую ночь, накинув на себя плохонькие хламиды, тянулись они на добычу; как разбивали обходы, били объездчиков, пили дармовую водку, крали сало, а раз живого кабана на улице поймали, закололи, затащили к реке и до свету управились так, что и сам чёрт не нашёл бы следов.