Панич пожал плечами, поджал губу.
— И глупая же какая! — захохотав, сказала Марина. — Давайте мне, давайте, я возьму.
Панич нехотя подал. Марья, увидев, что недавний лад как-то нарушился, поспешила за Христей; осталась одна Марина.
— Спасибо вам! — щебечет она, вертя семигривенник в руках. — Эти деньги ни на что не потрачу... ни за что! Отдам еврею, чтобы приделал ушко — будет дукач. Гляну на дукач — и вас вспомню! — сверкая глазами, добавила Марина.
— Хорошо, хорошо, — глухо ответил он.
— Чего ты, глупая, не брала? — доносится из кухни голос Марьи. — Панич рассердился!..
— Разве я нанималась рассказывать? — вскрикнула Христя, так что панич даже встрепенулся.
— Что там у них? — отозвалась Марина и выбежала в кухню. Панич закрыл за ней дверь и заходил по комнате.
Хорошая Христина красота, молодая краса взбудоражили его кровь, разожгли... Так бы и обнял её! Так бы и впился в полную горячую щёку, прижал к своей груди!.. "Х-ху ты! Да и лакомая же!" — махнув рукой, сказал он. Глаза у него горели, вздох вырывался из самой глубины — тяжёлый, горячий... Он что есть силы заходил по комнате... Дикая, как та коза дикая!.. И денег, глупая, не захотела брать... А тут эта шлёндра подвернулась!.. Вот уж шлёндра! И "дукач на память", — передразнивал он её в мыслях... Ну уж да! — проговорил вслух и грузно опустился на стул, кусая губы. Ему досадно было, досадно, что Христя пришла не одна, а с теми... "Вот уж мне эти помощницы!" — чуть не вскрикнул он и вскочил.
— Христе! Дайте воды! — крикнул он через дверь. "Хоть ещё раз посмотрю на неё", — думал он и как же кисло скривился, когда воду принесла не Христя, а Марья.
— А та?
— Там с девушкой осталась.
Он припал горячими губами к холодной воде.
— Ну и раззадорила же ты панича, — хвалилась Марья, выйдя в кухню, — так полный стакан одним духом осушил!
Христя сидела на лавке, молчала; молчала и Марина, сидя на полатях.
— Чего это вы так приуныли? — спросила Марья, глядя на девушек.
— Ох, пора уже мне домой! — вскрикнула Марина и, вскочив, начала собираться.
— Любит нас панич, не думай! — тараторила она, одеваясь, Христе. — Да ещё как ловко играет на скрипке! Вот приходи как-нибудь, я попрошу, он сыграет нам.
— На, возьми бусы! — снимая с шеи, подаёт Христя.
— Не надо. Как придёшь — тогда отдашь. Слышала же: приходи. Прощайте!
— Падкая до паничей, аж трясётся! — проговорила Марья, когда Марина скрылась в сенях.
Христя, проводив Марину до ворот, вернулась грустная, хмурая. Она ругала саму себя за сегодняшний вечер. И чего бы ей сидеть в кухне, нет же: понесла нелёгкая к паничу! Зачем! Чтобы ткнул, как собаке, семигривенник! А та — наперехват... "давайте мне!" Так и лезет в глаза, так и вьётся!.. А она, она лучше? Нарядилась и поплелась к нему!.. С сердцем снимала Христя ещё недавно милую одежду, рвала, расплетая, косу... ей наутро не хотелось и крошки чего-нибудь из сегодняшнего оставлять, чтобы оно не напоминало об этом вечере.
Лёгши спать, она долго не спала, ворочалась с боку на бок; а в голову, гляди, то одно, то другое и полезет, шныряет возле сердца, с какого бы это боку пристать, чтобы ущипнуть больнее, уколоть глубже!..
V
Григорий Петрович Проценко, сын бедного чиновника, окончив школу, вскоре поступил на службу. Десятый год пошёл с тех пор, как отец отправил его из имения в город с письмом к знакомому товарищу по службе и с небольшим запасом провизии, который сумела собрать ему его старенькая мать. Тогда как раз парню шёл семнадцатый год. Не хотелось ему ехать в губернию на службу, а хотелось учиться, поступить в гимназию. У одного важного пана сын был гимназистом, и вот, бывало, как сойдутся они летом, так Гриць не наглядится на синий мундир с серебряным позументом, на картуз с выбитыми буквами в белом веночке; а как начнёт панич рассказывать о гимназических обычаях, как они между собой живут, хвалится наукой да щебечет на чужестранных языках, — Гриць только рот разинет и дивится на вольную весёлую жизнь товарищества, на их забавы и всякие замыслы; глаза у него искрятся, и не поведёт он ими никуда — всё смотрит на своего товарища, а на самом дне зрачков тлеют у него и грусть, и досада... Вздохнёт, бывало, глубоко и тяжело Гриць, когда товарищ перестанет щебетать, да ещё попросит что-нибудь рассказать. А как уйдёт товарищ, он заберётся куда-нибудь в глухой уголок сада и сам про себя повторяет те слова, что наслушался за день. Великая у него была жажда к тому учению, да что поделаешь? Он и сам видел, что с отцовским достатком далеко не уедешь: мало того что он сам, у отца ещё три сына да две дочери на шее; надо всем порядок дать, всех до ума довести, надо было и ему, окончив школу, слезать с отцовской шеи — своего хлеба искать. Где же тот хлеб для чиновничьего сына? Одна к нему дорога — служба. На службу вот и собрался Гриць.
Поступил он как раз в то время, когда тайные мысли, взращённые на горьких страданиях лучших людей прошлого царствования, ждали своего часа, каким бы это способом пробиться в жизнь. То было время раннего утра после хмурой ночи; время больших надежд, большого ожидания. Никто не знал, что ещё будет, а каждому было видно, что так, как оно ведётся, негоже, надо что-то иное устроить, что-то лучшее придумать. Время чиновного царствования, хапанья и гнёта проходило, в народе всё сильнее и сильнее слышался ропот на неладную жизнь. Между крепостными ходила тайная молва о желанной воле. То была не случайно пущенная молва, подхваченная лакеями у своих господ и разнесённая дворовыми по сёлам, — то было явное объявление на всё царство, на весь свет.
Уже паны съезжались по губерниям хлопотать, когда и какую волю дать тому ленивому крепостничеству... То был, с одной стороны, глухой плач, а с другой — задавленная песня; в том великом плаче-песне больше всего заводили чиновные люди — царские слуги; от них порой и шли радостные для крепостных начинания. Лучшие люди, что сторонились до сих пор чиновного звания, как какой-то гадости, начали понемногу подвигаться, проталкиваться в него, чтобы не выпустить из рук дело, не отдать его в другие — никчёмные. Много они вытерпели за него в свою молодую пору, немало рубцов прошло по их широкому и высокому челу от тяжёлых дум. Они были в загоне, оплёваны всеми. Теперь их позвали. Как же было не откликнуться? как не отозваться, когда другие, подойдя сбоку, наверняка обратят в прах их надежды, обесценят великое дело? Они откликнулись и... сменили свой домашний халат на служебный мундир. То, правда, были ещё только столпы, одиночки, которых и по пальцам перечесть. А между тем старое чиновничество зашевелилось, загомонило: "Как? нигде не служивши, ничего не повидавши, да сразу такие места занять? Не жди добра, не будет!" И началась тайная работа тайных подходов и подъездов... Одиночки не сдавались; кликнули клич к младшим. Открылись новые места с большим жалованьем, и на те должности присылали то безусых, то в моху учёных парней, а какой-нибудь бритый тридцатилетний служака оставался в стороне. С того времени закипела желчь, началось соперничество. Старые кричали: шуты! молодые звали старых хапугами, дрянью. Пошла вражда между старым и новым. Та вражда и то соперничество отозвались не в одном только чиновничьем сословии, откликнулись они и в других укладах жизни, отозвались и в семье. Крепостной не гнул шеи перед паном, работник — перед хозяином, сын порой не слушался отца: всё, почуяв волю, поднялось на дыбы и закричало о своём праве. То было время великого шума, ещё большего соперничества; страшно напрягались у каждого силы, чтобы взять верх, одолеть. Молодые было одолели, чтобы... вскоре и самим состариться... Жизнь мчалась, как ветер!
Григорий Петрович ещё застал старые порядки на службе: старший у них был большой хапуга, а ещё больший ненавистник воли. Он любил, чтобы все перед ним трепетали-млели, падали ниц, сгибались. Часто его голос, как гром, раскатывался по большим палатам, только бы нагнать страха на младших. "Где страх — там и бог!" — всегда говорил он. На старшего смотрели младшие; каждый держал подальше от себя того, кто был ниже. А с малыми делали что хотели: стаскивали сапоги за провинность, заставляли дежурить неделями, записывали, кто сколько раз выходил. Гриць и боялся этого, и ненавидел. Проходя по улице, он видел целую толпу молодых гимназистов, которые, кружась возле учителя, весело щебетали, расспрашивая его то о том, то о другом. Тот отвечал не как начальник, а как старший и знающий товарищ отвечает младшим. Все слушали радостно, хохотали, шутили. Грицю завидно было смотреть на ту гурьбу... Там жизнь, под синим мундиром только и бьётся как следует сердце; а тут? Сердце его вяло, когда он поворачивался лицом к своему званию; поднималась ненависть, нападала скорбь; молодая кровь горячо била и приливала к голове. Молодёжь всегда любит волю, вносит в жизнь иные думы, лелеет иные надежды — свою весну справляет... Чтобы обтесать себя, как советовали товарищи-гимназисты, — читал книги. Говорили те книги о праве каждого и о воле это право добывать; судили о звере и человеке; о мире и его вечных законах. Гриць не читал, а пожирал те книги; хватал на лету всё, что разносилось широкой струёй печатного слова, набирался ума. Жизнь его раздвоились, раскололась надвое: с одной стороны — нелюбимая служба, что кормила его хлебом, гасила дух; с другой — книги, умные разговоры с молодым товариществом поднимали его вверх. Но натура его не была крепка, упряма; он был не из тех, что, раз вбив что в голову, до конца тому служат, готовы стать против всего света за то, что думают, во что верят; то люди оружия, то — атаманы упрямства! Он не таким был. Натура его была слабая, миролюбивая: ему хотелось, как говорится, и упасть, и не ушибиться; чтобы и козы были сыты, и сено цело. Ему хотелось, чтобы и на службе были такие порядки и такое товарищество, как у гимназистов. А раз этого нет — что ты сделаешь? Не лезть же одному против всех?! Он мирился со своей долей; одним поддакивал, от других отмалчивался; среди молодых смеялся над старыми, среди старых молчал. Всё это было ему на пользу: молодые считали его своим, старые не трогали его, тихого да мирного. В двух враждующих станах такие люди всегда бывают; они служат и тем и другим и вместе обманывают обоих. Пусть одни надеются, а другие не считают врагом — им от этого и хорошо, и тепло: ловись, рыбка, малая и большая!
Гриць, однако, и на это был неспособен.