Побей тебя, думаю, сила божья! Хотела бросить. И вот столько дней совсем не ходила. А вчера утром слышу — кольца покупает, видно, уже у них дело решено. Я вечером к нему. Застала. «На что это, — спрашиваю, — ты кольца покупал?» — «А тебе какое дело?» — «Как какое дело? — отвечаю ему. — Кому же, как не мне, до этого дело? Я знаю, — говорю, — всё знаю, хоть ты и скрываешься от меня. И не думай, — говорю, — венчаться. Вот, как перед богом, хвалюсь — я тебе славу такую пущу!» — «Ты? ты?» — озверился он. «Я! Я!» — кричу ему... Как махнёт он меня по одному виску! а потом повернулся да по другому!.. — так у меня весь свет и закружился... Не знаю я, что со мной было, знаю только, что очутилась на дворе.
— И такого-то ката я любила! — удивилась Христя. — Я бы его ещё в суд потащила! Как он смеет так бить, так калечить!
— Ох, не знаешь ты, Христе, ничего, — сказала, тяжело вздохнув, Марья. — Ты знай, что я не только не напомнила бы ему никогда, что он так меня изувечил, не только не подала бы на него в суд, а, как та собака, лизала бы ему руки, лишь бы он только не женился... Господи! И чего я такая несчастная уродилась? Зачем ты, боже, дал мне такое проклятое сердце? Я сама себя виню, сама на себя жалуюсь и ничего не могу с собой сделать! Мало я ему всякой всячины переносила, мало я ему всего отдала? На себя не трачу — ему несу. И вот теперь, видишь, благодарность за это... Христе! прошу и предостерегаю тебя: не люби никого, никогда. Как только кто тебе бросится в глаза — отвернись и беги скорее! Как только что шевельнётся в сердце — задави, залей отравой его, только не давай ему воли! Пусть никто так не мучается, как я мучаюсь! — И Марья, припав плечом к Христе, горько-горько зарыдала.
Два дня пролежала Марья, а на третий — барыня заговорила:
— Долго она будет лежать? Такой скрут, а она вылёживается! — Нужно вставать. Встала Марья — одна тень от неё — исхудала, измождённая. Слёзы да тоска, тоска да слёзы день за днём, ночь за ночью кого хочешь иссушат; еле бродит по хате, домашнюю работу справляет, а остальное уже Христя. Она и на базар, и всюду бегает за Марью.
В субботу Христя встретила снова на базаре Марину.
— А что же ты не приходила?
— Сегодня после обеда приду. Непременно приду, — обещает та.
Христя ждала того после обеда, как бога. Она кидалась ко всему, бегала, спешила перемывать и перетирать, чтобы было свободно, когда подруга придёт, чтобы поговорить с ней. Когда-то они виделись? Чего-чего не перевернулось, не прошло с того времени, как ещё в селе беседовали они по душам; доверяли одна другой свои тайные думы и надежды? Управляясь с делом, она вспоминала, что следует подруге сказать, а чего не следует.
Вот и после обеда настало. Уже и справилась Христя, а Марины нет. Ходит, тоскует она, то и дело поглядывает в окно, выбегает на двор, за ворота — Марины нет. Уже и вечер подходит; сгущаются сумерки в хате. «Обманула Марина, — думала Христя. — И какая же она лживая стала!»
Вечером паны ушли куда-то и детей забрали с собой. Тянули и панича — не захотел, остался дома. Вот бы Марине теперь прийти — свободно, просторно! Никто не помешает им, не прервёт начатого разговора. Нет же её!.. Тоска охватывает Христю за сердце. Жалуется печальная Христя Марье, которая чего-то зябла и забралась аж на печь.
— Видела сегодня Марину. Сказала — приду после обеда, да и обманула!
— Жди Марину! Так бы и бросила своего панича да пришла к тебе! — ответила Марья.
Христе приходилось верить Марье на слово. И правда, если бы у Марины никого не было, отчего бы ей не прийти? Видно, правду Марья говорит... Да и проклятая же эта Марина! «Постой же: дождусь я свободного времени, отпрошусь у барыни — сама к тебе приду. Уж всё увижу. Не скроешься ты от моего глаза!» — думает Христя.
И тут — дверь скрип! — и на пороге появилась Марина. В белом ситцевом платье, в чёрном ластиковом бурнусе, повязанная чёрным шерстяным платком, — барышня или богатая мещанка, а не служанка!
— Марина! голубушка! А я думала — обманешь! — вскрикнула Христя и бросилась подругу обнимать и целовать.
— Уж если пообещала прийти, так приду. Хоть и поздно, потому что раньше нельзя было: пока управилась да прибралась.
— Раздевайся же да садись, отдохни, — хлопочет Христя о подруге. Та начала раздеваться.
— Да какая у тебя свитка? — удивлялась Христя. — А платье? Посмотри! Да как хорошо тебе в этом платье! А серьги какие? И совсем не похожа на ту Марину, что в селе была. А причёсана как красиво! Да как тебе идёт эта голубая лента, что в косах! Смотри! Если бы увидели тебя селяне, и не узнали бы! — тараторила Христя, разглядывая подругу и спереди, и сзади, и с боков.
Марина стояла посреди хаты, давая волю подруге налюбоваться на себя, на одежду, на стать. Высокая, в платье — она казалась ещё выше. Крепко оно обхватило её тонкий высокий стан, вырисовывая широкие плечи, высокую грудь. Длинное ожерелье краснело на длинной шее, на груди блестел большой серебряный дукач, а по бокам его — два поменьше. Косы калачиком лежали на голове, перевитые голубой лентой; продолговатое лицо рдело, дышало здоровьем, глаза сияли радостью.
— Видишь, как красиво! А ты бранила городские наряды, — отозвалась Марья, выглядывая из-за печи.
— Здоровы будьте, Марья! — поздоровалась Марина. — Я вас и не приметила. Что это вы аж на печь забрались? Вот срам — летом на печи!
— Такая, видишь, стала, что и летом мёрзну, — вздохнув, ответила Марья. А Христя всё любуется да дивуется Марине, так что и панич из другой комнаты услышал.
— Кого это вы там так расхваливаете? — спросил он, просовывая голову в дверь. Марина как раз стояла прямо напротив него, высокая и статная, и прямо смотрела ему в глаза.
— Да и молодец же девка! — похвалил панич.
— Себе бы таким уродиться! — не то шутя, не то с обидой ответила Марина, не спуская глаз с панича.
— Куда уж нам? с межиситкой да в пшеничный ряд! — шутит тот.
— То-то и есть! — ответила Марина и, глянув на Христю, расхохоталась.
Христя тоже подхватила, и обе, смеясь, мигом спрятались за печь.
— Бойкая девка! — похвалила Марья паничу.
— Чья она?
— А вам зачем?
— Так, хотел знать.
— А любопытно? Пусть любопытно, не скажу, — дразнит та. Панич поднял брови, пожал плечами и закрылся у себя в комнате. Марина и Христя, подталкивая одна другую, высунулись из-за печи.
— Ушёл? — спросила Марина.
— Ушёл! — ответила Марья.
— Жаль. Я хотела ещё с ним поговорить, — смеясь, говорит Марина.
— А что, и у вас такой панич? — спросила ехидно Марья. Марина качнула головой.
— Потакать им! Они все одним миром мазаны, — с обидой ответила Марина. Может, от этого и разговор бы оборвался, если бы Христя не пристала к Марине, чтобы та что-нибудь рассказала.
— Что я тебе расскажу? Хоть и буду рассказывать, всё про людей, тебе не известных; а вот ты расскажи что про село. Как там у вас? Что Горпина — здорова, не вышла замуж? А Евга всё ещё убивается по Тимофию?
Христя начала рассказывать и про село, и про себя. Марина слушала, время от времени расспрашивая то про одно, то про другое. Марья лежала на печи, молчала.
— Ну что, тебе нравится город? — спросила Марина, когда о селе и знакомых переговорили.
— Скучно как-то... людно очень, — ответила, задумавшись, Христя.
— А тебе, Марья? — отозвалась Марья.
— Мне? Если бы кто давал сотню рублей и сказал: бросай, Марина, город и иди снова в село — не пошла бы! И не пойду... Никогда! никогда! — играя глазами и улыбаясь розовыми губами, затараторила Марина.
— Видишь, а сначала и тебе было так, как Христе, скучно?
— Подождите немного — и Христя привыкнет. Вот праздник настанет. Гулянья, катанья... Выйдешь на улицу — всюду полно, народ как волна плывёт... да все в дорогих праздничных нарядах... Глаза разбегаются, глядя!
— Христя не любит городских уборов, — сказала Марья.
— Христя? — вскрикнула Марина. — Так это потому, что никогда не наряжалась.
— Почему не наряжалась? Наряжалась, — соврала Христя.
— Когда? Ну-ка нарядись, мы посмотрим.
— Не хочу.
— Марья! Вставайте, да нарядим её, — вскочив, крикнула Марина.
— Не хочу! не хочу! — замахала руками Христя.
— Да нет. Это уж бог знает что! Ты не хочешь, зато мы хотим посмотреть. Марья! вставайте же, — смеясь, говорит Марина.
Радость Марины перешла и к Марье: запавшие грустные глаза начали тихо загораться; бледное лицо порозовело, на губах заиграла улыбка. Марья тихо поднялась и начала слезать с печи. Христя вскочила с места и хотела убежать в горницы. Марина погналась за ней.
— Нет, не убегай, всё равно не уйдёшь! — удерживая, говорит Марина. Христя противится.
— Христе, голубушка! Для меня! Ну же, для меня сделай, — уговаривает Марина.
— Да что же я для тебя сделаю?
— Нарядись. Мы посмотрим; ты и сама увидишь, как красиво.
— А если паны в это время вернутся!
— Так что? Придут — посмотрят! — говорит Марина.
— Да когда они придут? Десять раз можно нарядиться и раздеться, — подхватила и Марья.
— Ну же, Марья, мы её сначала причешем, — хлопочет Марина. — Садись! Садись вот тут, на конце полу; я причешу тебя. Где гребень?
Пока Марья искала гребень, Марина распустила Христе косу. Густые волосы, как волна, упали аж до пола.
— Да и коса же у тебя! Вот коса! — хвалила Марина, проводя гребнем вдоль волос. Ей приходилось аж отступать от Христи, чтобы расчесать концы, — такие они были длинные. Расчесав, Марина разделила их на две половины, ещё почистила, а потом заплела в косы; толстые, как рука, спускались они по плечам до пола. Пока Марина плела да чесала, Марья стояла напротив Христи и любовалась, как из кое-как причёсанной головы вышла теперь такая хорошая головка, что глаз не оторвёшь от неё! А как Марина ещё и обвела косы вокруг головы, связав калачом на затылке, так и не узнать Христи! Небольшие уши, до этого закрытые густыми прядями, теперь открылись, будто улыбались; за ушами, на затылке, ни единого волоска, чтобы торчал, — гладенько, ровненько, будто выточено. Так уж постаралась Марина. Лоб весь вышел из-под волос, невысокий, зато широкий и белый; на нём, как две пиявки, чернели над глазами две брови. И лицо будто вытянулось или книзу сузилось — сразу и не заметишь. Так изменилась Христя.
— Да как же красиво! Господи, как красиво! — вскрикнула, глянув, Марина. — Дайте зеркало; пусть она сама посмотрит и скажет. Марья кинулась в горницы за зеркалом.
— Смотри! — сказала, поднося его, Марина. У Христи аж искры в глазах замигали.
— Видишь. Не я тебе говорила? Видишь! — тараторила Марина. — А если бы ещё сюда, за косу, цветочек. Один розовый цветочек!
Марья удивилась Марининой догадливости:
— Мастерица ты, Марина! настоящая мастерица!
— Теперь снимай это тряпьё да надевай...