— «Я, — говорит, — не душил, а, может, кто другой. Может, наймичка, потому что тех денег, что я дал ей за день до смерти на хранение, не стало». Ну, конечно, кинулись деньги искать...
— Христя же божилась, что он сам дал ей те деньги, — перебила Приська.
— Может, и сам; а теперь вон, видишь, куда повернул!
— Боже, боже! — качаясь, начала Приська. — Ты же всё видишь, всё знаешь... Почему же ты не отзовёшься, не оглянешься на нас, несчастных? — и Приська снова заголосила.
— Да перестань же, тётка, и послушай, что я тебе скажу. Хватит тебе плакать да убиваться, — слезами ничему не поможешь! Ты вставай с полу, лезь на печь, ложись да лучше засни. Может, бог тебе во сне пошлёт разум, что делать, как повернуть.
И — диво! Приська подумала-подумала, вытерла слёзы, поднялась и побрела к полатям.
— Вот так будет лучше! — сказал Кирилл не то Приське, не то самому себе, устраиваясь на лавке.
— А мне ж где? Разве головой к порогу... А что ты думаешь? Как раз хорошо будет! — говорит Панько, растягиваясь посреди хаты.
Все трое улеглись и смолкли, будто заснули. Только тяжёлый Приськин вздох время от времени подавал знак, что она ещё не спит. Потом и он затих: то послышится, то смолкнет, пока совсем не умолк.
— Уснула? — спросил Кирилл, приподняв голову.
— Видно... потому что ничего не слышно.
— Всё-таки ты её утешил.
— Да пошептал, видишь...
— А правда: ты не слышал, что это за оказия? Неужто это из-за смерти Загнибидихи? Я не верю, чтобы Христя на такое решилась.
— Да вот, видишь, и я не верю. Только... откуда тем гаспидским деньгам взяться?! Немало ведь, — пятьдесят рублей! — ответил Панько.
— Так он же, видно, дал. Сам дал...
— Да кто его знает? Нас же там не было? Может, и сам дал... Только за что ему такую силу давать?
Кирилл хотел было что-то ответить, да безумный крик горького плача остановил его... Удивившись, глянул он на Панька. Панько тоже посмотрел на него и поскрёб затылок. А Приська как начала — так уже до самого света...
VIII
«Где смерть моя ходит? где она девалась?» — всё голосила Приська, вымаливая у бога вечный покой. Ей уже теперь всё опостылело, во всём она разуверилась. Одна была надежда, одна утеха, что держала её на свете, красила нищенскую жизнь, — теперь и та надежда её обманула, натворила такого горя, такой славы... её кровь, родная кровь, на такое пошла... чужую душу погубила!.. Так говорят люди; о том допытывался у неё и становой, переворачивая и перерывая всё в хате, чтобы найти какой-нибудь знак. Хоть у неё больше ничего не нашли, кроме тех проклятых денег... Да откуда тем и деньгам взяться? Верно, тут что-то есть... Христя говорит: хозяин дал. Если бы только не запретили ей с нею видеться, она бы допыталась, что это за деньги, откуда взялись? Она бы сквозь глаза в самую душу дочери заглянула, в самое сердце... А то?..
Христю на другой день погнали в город, а с неё только надзор сняли, потому что не нашли ничего такого, что и её к тому делу привязывало бы, хоть Грицько и кричал:
— Да и старая не без греха! Верно, сама и подсунула дочке такого зелья, да молчит, закоснела!
Приська молчала, ни словом не отозвалась. Что ей говорить? Она разуверилась в том слове; и оно, как и люди, только одну беду ей приносило, а утешения никакого. Единственная у неё теперь утеха — гроб, единственное желание — поскорее умереть...
— Боже! Где смерть моя ходит? Пошли её скорее! — воздевая руки к богу, всё голосила она и не переставала.
Прошло три дня. Три дня слёз и плача; три дня безутешного горя и рыдающей скорби... Приська не пила, не ела, за эти три дня и белого света не видела. Что было вчера — то и сегодня, то и завтра; ни сна, ни отдыха — одни горькие слёзы... Встанет ясное солнце и зайдёт, и снова встанет; а Приське и невдомёк. Как взобралась она на полати, послушав Панька, как скорчилась после его разговора — так ни слезала, ни распрямлялась!.. От слёз свет в глазах померк, от плача голос сел и уши заложило... Она не видит ничего, не слышит: не слышит даже своего охрипшего, нечеловеческого плача. Совсем уж — как в могиле, в глухой тесной яме... Только сердце ещё бьётся, да мысль, что жива она, ещё гвоздиком торчит в голове... И зачем? Если бы могла, она бы то сердце своими руками задавила, чтобы оно навеки умолкло... А мысль? мысль?.. Нет над нею воли!.. Хоть бы нож такой острый, чтобы только — чирк! — и капут сразу... или дыма, страшного угара, чтобы та мысль сама в дыму задохнулась... Нет же!.. Скрипит дуплистое дерево от ветра! совсем, кажется, сгнило: середина иструхла, выпала, а не падает — скрипит. Так и Приська скрипела, за те три дня её и не узнать: глаза запали, опухли и покраснели; впалые щёки — ещё больше осунулись; лицо почернело; губы потрескались; нечёсаные волосы в клочья сбились и даже пожелтели, как ботва у пшенички; согнутая фигура — вдвое перегнулась, скорчилась... То не человек лежал на голом полу, то сама смерть пугала людей своей страшной личиной!
«Господи! что с нею сталося?» — подумала Одарка, придя через три дня проведать Приську. Она бы, может, и не пришла, да видела, что у Приськи вокруг хаты за те три дня никто ни мелькнул, ни прошёл; а сени, как были в первый день отворены, так и стояли... «Не умерла ли Приська?» — подумала Одарка и, дрожа от страха, пошла разузнать.
— Тётушка! Вы ещё живы тут? — тихо спросила Одарка, подойдя к Приське.
То ли оттого, что Приська уже три дня не слышала человеческой речи, то ли в Одаркином голосе было что-то родное, приветное, — только Приська встрепенулась, словно обрадовалась, и раскрыла опухшие глаза. Она порывалась что-то сказать; шевелила губами и, не договорив, безнадёжно махнула рукой.
— А я вот насилу к вам собралась. Всё некогда было, всё некогда! Карпо в поле, пока управишься в хозяйстве, а тут пора и обед ему нести... — оправдывалась Одарка перед Приськой.
Приська молчала.
— Как же вас тут бог милует? — снова начала Одарка. — Что это за напасть такая на вас?
— Напасть? — глухо прогудела Приська. — Что это ты за слово такое сказала? Какая напасть? — и Приська безумно водила глазами по хате.
У Одарки мороз пошёл по спине от того голоса и от того взгляда... Она выждала немного, пока Приська успокоится, потом спросила:
— Тётка! вы узнаёте меня?
— Тебя? Как тебя не узнать! — с страшной усмешкой ответила Приська.
— Кто же я такая?
Приська снова сама себе усмехнулась...
— Кто ты такая? — тихо спросила. — Человек! — нажала Приська на этом слове.
Одарка перекрестилась и, вздохнув, сказала:
— Уже и не узнаёт...
— А ты чего пришла? — не сразу спросила Приська.
— Как чего? Навестить вас: как живёте? Может, сварить вам чего поесть?
— Поесть?.. Живём? Вот то-то и беда, что живём, — сказала она, и лицо её искривилось-задрожало. Послышался какой-то писк, глухой задавленный хрип — и слёзы залили глаза.
Одарке будто кто в кулаке сжал сердце, так оно заболело-заныло, увидев Приськину муку.
— Тётушка! Я ж соседка ваша... Одарка, — не зная, что ей сказать, вымолвила Одарка, припадая к старой. Та снова затихла и снова глянула на неё заплаканными глазами. Теперь они у неё словно кровью налиты, а на зрачки пелена надвинулась и закрыла их страшный палящий огонь.
— Я знаю, что ты Одарка, — успокоившись, начала старуха. — Узнаю тебя по голосу... Спасибо, что не забыла.
— Может, вам чего надо, тётушка? — спросила обрадованная Одарка.
— Что ж мне теперь надо? Смерти надо, так ты же её не принесла и не принесёшь.
— Бог с вами, тётушка! Что это вы всё одно твердите: смерти да смерти... — Ну, а чего же мне надо? Скажи — чего?
— Чего? Вы ели что-нибудь?
— Ела?.. А как же, ела, потому, видишь, живу... Только вот у меня что-то в горле пересохло, жажда губы пожгла...
— Что же вам — воды подать?
— Подай, коли твоя ласка.
Одарка бросилась к кадушке, а от неё уже затхлым тянет. Быстро вылила она воду из кружки и ещё быстрее кинулась к себе во двор. Не замедлила проворная Одарка принести целое ведро холодной воды, только что из колодца, и поднесла полный ковш старой. Приська, качаясь, поднялась, да как припала к ковшу — будто губы её к нему прилипли, и пока весь не выпила — не оторвалась.
— Ох! вот ты меня словно заново на свет родила! — простонав, сказала она и снова начала устраиваться, ложиться.
— Подождите, я вам постелю, — спохватилась Одарка и быстро положила подушку к стене, а пол застлала рядниной. Старуха не перелезла — перекатилась на это ложе.
— Спасибо тебе, Одарка, — поблагодарила, устраиваясь, Приська. — Ты меня той водой так и оживила... То у меня всё болело, а тут сразу охололо-онемело... Только вот тут, — и она указала на сердце, — не перестаёт.
— Может, вы и впрямь чего поели бы? Скажите, — я сварю или от себя принесу. Может, борщу и каши?..
— Нет, не хочу... — и старуха задумалась, закрыла глаза.
Сон её разбирал или немочь глаза смыкала?.. Одарка, увидев, что старуха понемногу начала забываться, простилась и ушла.
«Пусть заснёт немного, отдохнёт; может, и окрепнет... Слаба, слаба стала! Недолго уже, видно, ей тут путаться», — думала она, возвращаясь домой.
— Ну что? Что застала? — спросил её Карпо.
— Что?.. Много, если ещё хоть три дня протянет.
— Вот так-то! да и попа некому позвать... И оба замолчали.
— Напилась воды, — не сразу снова сказала Одарка, — перевернулась на другой бок... Я ей постелила... и начала забываться... Пусть немного отдохнёт, а под вечер пойду проведаю.
Солнце заходило; в воздухе стояло его красное зарево. Оно не било в Приськину хату, потому что хата стояла окнами на восход. Одарка застала там какую-то тёмную тень, неприветные сумерки; в окнах только жёлтым отсвечивало, будто подслеповатый человек моргал своими мутными глазами. Приська лежала на полу вся жёлтая, будто воском облитая, и тихая-тихая, кажется, и не дышала. Одарка боязливо подошла к ней и нагнулась послушать — жива ли ещё она. То ли глаза у Одарки такие были, то ли чёрная тень, что упала от неё на Приську, разбудила её?.. Приська шевельнулась, раскрыла глаза.
— Спали?.. — спросила Одарка. — А я иду да боюсь, как бы не разбудить. Приська посмотрела на неё.
— Ты, Одарка?.. Сядь... — тихо проговорила, ткнув пальцем рядом с собой. Одарка села.
— О-ох! — простонав, ещё тише начала Приська. — Вот лежала я, закрыв глаза... И так мне хорошо, так тихо... спокойно... Внутри, чувствую, словно всё стынет — мёрзнет... а хорошо... Не поверишь, Одарка, как мне осточертело жить!.. Будет уж, всему край есть!.. Я скоро умру. Может, и до сих пор бы умерла, да тебя ждала... Ты ещё одна ко мне ласкова осталась...