— То-то я его в руках держала... А ты что? Тьфу!.. А теперь вот и сиди — как сыч надувшись, тоскуй да жди, пока вернётся... Дожидайся — дождёшься!
— Ну чего вы вяжетесь ко мне? — горько проговорил мужчина. — Кто же, как не вы, и выгрызли её со двора?
— Так это я? Я? Мать?! Вот такая благодарность матери, что тебя на ум наставляла? Я её выгрызла?! Что же я — собака, по-твоему? А?
— Я не говорю, что вы собака, а чего вы всё грызётесь? Дня не пройдёт без того, чтобы вы не перегрызлись; ни минуты душа спокойно на месте не побудет!.. Так и жди: вот только тихо, а тут и поднялась буза!.. Разве в таком пекле, прости господи, проживёшь? Каменное — и то не выдержало бы вашей грызни!
— А что ж, по-твоему, — молчать мне ей? Поганке, приёмышке — молчать? Что же она такое? Она нажила, она навезла с собой? В чужом добре, да ещё и верховодить будет? Нет, не дождётся она со своим поганым родом! Мне что за нужда, что она в странствие ударилась? Смотри — какая печаль!!! Не впервой ей по свету шляться... Оттуда, кажется, и брали...
— Так чего же вы и хлопочетесь?
— Чего? чего? — аж подпрыгивала старуха. — Ох ты, голова дурная! Чего хлопочусь? Того, что надсмеялась она над нами, насмеялась над твоей дурной головой! Где это видано, где это писано, чтобы жена жила отдельно от мужа? Я бы её, сякую-такую поганку, через полицию домой добыла... Я бы её к столбу на целый месяц, как собаку, привязала... каждый день сыромятиной угощала!.. Я бы из неё выбила городские прихоти! А он: хлопочетесь?! Тьфу! на твою голову дурную! — И, плюнув, она мигом побралась в хату. Мужчина только развёл руками и ещё ниже понурился.
"Нет, не зайду, — подумала Христя, стоя за амбаром. — Чего? Марьи нет дома, лучше идти дальше", — решила она, поворачивая на дорогу.
"Вот, значит, Марья всё-таки поставила на своём, — лезло ей в голову, — бросила... Вот же её муж. Как жаль его: жена бросила, а тут ещё и мать ругает. Несчастный! Я бы, кажется, перетерпела... Не второй же век старой жить? А впрочем — бог знает! — не от добра люди бегут. Видно, залила старая за шкуру сала..." И Христя равняла себя с Марьей, вспомнила про свою судьбу. И её выжили из села, и её оторвали от родной хаты, вытолкнули в наймы на посмешище чужим людям, а беспомощную мать оставили одну на плач да тоску... Кто только в свете не плачет, не проливает кровных слёз? Зачем вот хозяйка — в добре и достатке, а и та жалуется на свою долю, ропщет на неё... Жизнь — как то колесо катит: одного вниз несёт, другого вверх поднимает, чтобы потом снова втоптать в землю... Где же то счастье и доля, что ждёшь да дожидаешься, приманишь на минуту, а потом... только утомишь себя глупыми надеждами?
Тяжело Христе такие думы думать одной среди широкого поля; тяжёлые чувства давят, словно клещами, её сердце: щемит оно, ноет... "Хоть бы уже до города скорее!" — думает она, поспешая.
Вот из-за горы заблестел на солнце крест городской церкви; вот и лески замаячили, словно сизый пояс, разлеглись вокруг города. Ещё три версты осталось. Христя сошла с дороги на обочину, где среди бугров росла высокая ветвистая липа, и села в холодке передохнуть. С того места так видно всюду. Змеёй бежит-вьётся дорога с горы в долину, круто поворачивает то в одну сторону, то в другую; по бокам той дороги раскинулись полосы чёрные, жёлтые, зелёные, упираются краями в путь... Солнце, садясь, косыми парусами обливает те полосы — и горят они всякими красками, мигают сверху золотым блеском, тонут краями в сизой долине голубого небосклона; а лёгкие тени, будто незаметные облачка среди чистого неба, протянулись вдоль того цветного ковра, тихо передвигаются с места на место... Дивная до изумления игра ясного света с вечерней сутенью! Воздух тёплый и лёгкий, так и клонит к покою, так и тянет в дрёму; а звонкая жаворонкова песня тихо укачивает утомлённую мыслями душу... Затихают боли и обиды; немеют беды и муки; исчезают печальные заботы; чувствуется неожиданная лёгкость. "Вот бы сюда хозяйку, вот бы где ей, бедной, побыть! Здесь бы забыла она всё на свете, всё... Как приду, расскажу я ей; расскажу, где и как вспоминала", — подумала Христя, легко вздохнув, поднялась и пошла дальше.
Уже солнце совсем село, когда она вступила в широкую и людную улицу. Народ со всех сторон бегал, сновал; крестьяне спешили на базар, на торжище; крик и гомон носились вокруг неё.
"Неужто хозяин вернулся?" — подумала Христя, глянув на хозяйскую лавку, и чуть не упала: лавка была отворена... Мороз продрал Христю по спине, мороз сыпнул в ноги, мороз вступил в пальцы; сердце так трудно заколотилось... Что ж он теперь ей споёт?.. Не прошла — перелетела она базар и мигом повернула в свою улицу.
Вот и двор... Тихо в нём, аж глухо, нигде живой души не видно, только амбар белеет посреди двора. Христя спешит в хату; ей странно, что сенные двери закрыты. Неужто хозяйка больна, или дома никого нет?.. С неспокойным сердцем она мигом вскочила в сени.
Через минуту она снова выскочила... бледная, трясётся и — как пустится со двора!..
— О боже, боже!.. — шептала она, бегом несясь по улице. Прохожие останавливались, дивились.
— Чего эта девушка так испугалась? куда мчится? — допытывались друг у друга и, не дознавшись, проходили.
Она побежала на базар к лавке — и только у неё заметила, что лавка была закрыта.
— А хозяина не видели? — безумно допытывалась она у приезжих.
— Какого хозяина? Ищи себе!
Христя, обегав весь базар, побежала снова домой. Солнце совсем село, вечерняя заря погасла; над городом спускалась ночь; в окнах хат заблестел свет. Христя неслась как безумная. Прибежала к воротам, постояла-постояла, тяжело вздохнула и снова побежала.
У дьяка в хате шла брань, когда Христя туда влетела. Дьячиха аж посинела, ругая старого, который, забившись в угол, что-то перебирал тайком.
— Здравствуйте! — поздоровалась Христя.
Ей никто ничего не ответил, да она и не прислушивалась. Как безумная, бросилась она к дьячихе.
— Матушка! идите к нам. Что-то с хозяйкой сделалось.
— С какой хозяйкой? — сурово спросила дьячиха.
Христя только ломала руки да тряслась:
— Идите, Христа ради.
— Куда — к вам? — гаркнула дьячиха. — Много вас у гаспида есть! Куда я на ночь глядя пойду?
— Тут недалеко, сейчас... к Загнибиде, — насилу нашлась Христя.
— Что же у вас там?
— Не знаю, матушка. Я была дома, ходила в село... Прихожу в хату, а хозяйка лежат... такие страшные... Боже мой, боже! — и Христя залилась плачем.
— Это он вчера вернулся... Погоди, я сейчас, — сказала дьячиха. Пока дьячиха одевалась, Христя выскочила в сени. Слёзы душили её, страх тряс всю...
У Загнибиды уже светилось в хате, когда они вошли во двор.
— Мне страшно. Я не пойду туда... Идите вы сами, — дрожа, говорит Христя.
— Чего боишься? Маленькая! — вскрикнула дьячиха и, как шулка, пошла в хату. Христя за ней.
В кухне они застали Загнибиду. Хмурый, заложив руки за спину, он мерил её и вдоль, и поперёк. Свеча стояла на столе и, нагаром покрывшись, озаряла хату неясным светом.
— И ты вернулась? — крикнул Загнибида, бросив на Христю острый взгляд. Та, остановившись у порога, так и приросла к месту.
— А Елена Ивановна где? — спросила дьячиха.
— Зачем вам Елена Ивановна?
— Нужно! — резко ответила дьячиха и пошла дальше в светлицу. Загнибида взялся за свечу, чтобы посветить. Взял было в руки; потом поставил; сорвал и, повернувшись к Христе, погрозил ей кулаком; а дальше — за светом, в комнату.
Яркий свет осветил пожелтевшее лицо Елены Ивановны, когда туда вошёл Загнибида. Она лежала на спине, сложив руки на груди, как складывают умершему. Глаза у неё были закрыты; под глазами — синие мешки; рот перекошен; дыхание тяжёлое, хриплое... Всё говорило — это была последняя борьба жизни со смертью!
— Елена Ивановна! Елена Ивановна! — тихо окликнула её дьячиха. Елена Ивановна, не раскрывая глаз, тихо качнула головой.
— И сам не знаю, что с ней, — говорил Загнибида, поднимая свечу выше, чтобы яснее осветить больную. — Оставил совсем здоровёхонькую; вернулся — вот, как видите! — И он положил свою руку на её руки. — Холоднёхонькие!
Больная раскрыла глаза, глянула на мужа — и заметалась на постели.
— Не буду! Не буду! — забормотал Загнибида и отошёл прочь.
— Вы бы за батюшкой послали, — посоветовала дьячиха. Загнибида махнул рукой и, опустившись на лавку, склонил голову на стол.
— О несчастье, несчастье! — проговорил он.
В хате стало тихо-тихо, как в домовине. Больная раскрывала глаза, поднимала руки вверх, тянулась...
— Чёрный платок! Чёрный платок! — крикнула дьячиха. — Закрыть глаза...
Христя кинулась в комнату. Хозяйка металась на постели, билась, страшно водила глазами. На её шее, на руках, словно жабы, расползлись чёрные пятна: набухшие жилы вздувались — бились; судороги гнули руки, ноги; больная стонала... Дьячиха мигом сорвала с себя платок и набросила на неё. Ещё минуту она билась под платком... послышалось словно шептание, скрип зубов — и сразу всё затихло...
Немного погодя дьячиха сняла платок... Под ним лежала уже не Елена Ивановна, а бездыханный труп с страшно вытаращенными глазами...
Загнибида подошёл к нему, посмотрел и, затрясшись, проговорил: "Ты меня покинула... покинула... Как же мне одному тут быть без тебя?"
Дьячиха взяла его за руку и вывела из комнаты в кухню.
— А ты беги к соседям. Созывай — пусть идут обмывать. Да забеги и к старику — пусть берёт псалтирь читать, — приказывала дьячиха Христе. Та стояла как вкопанная.
— Чего стоишь? Беги! — крикнула дьячиха.
Христя, сама не зная куда и зачем, побежала.
Через час набралось женщин, бабок... Подтопили в печи, грели кипяток. Христя делала всё, что ей велели: носила воду, таскала дрова, хоть и не помнила ничего. Она только и заметила, когда обмывали покойницу, что дьячиха всё чего-то тыкала пальцами на синие пятна да тихо шептала: "Вот она смерть, вот! Она-таки не ушла от его рук!" Женщины молча качали головами.
Почти в полночь покойницу снарядили и положили на столе. Старый дьяк стал в головах у подсвечника и охрипшим голосом вычитывал псалмы. Люди, крестясь, входили, смотрели на покойницу и тихо выходили снова, будто боялись разбудить её. Всем не верилось, что она умерла.
— Молодая такая, — жить бы да бога хвалить — нет же... — шептали знакомые и незнакомые.
На Христю — будто нашло что: беспамятная, словно из-за угла пришибленная, она шаталась меж людьми, пока на неё дьячиха не крикнула:
— Чего ты тут топчешься? Шла бы себе куда-нибудь!
Как пьяная, Христя вышла во двор и села на крыльце.