— Полно вам всё с господами да с господами. Ишь, как господами-то пропахли! — добавила она, стрельнув на Колесника своими маслянистыми глазами.
— С вами, кума, выпить? Вот добрая кума! — сказал Колесник, подходя к молодице, и опустился возле неё на лавке.
— Оно-то кума — кума, а христосоваться с кумой и некогда! — упрекнула высокая длиннолицая купчиха, жена толстого купца.
— Чего это некогда? И теперь ещё можно! — сказал Колесник.
— Спохватились, как наелись! — ответила, заважничав, кума.
— Вот и припозднились! Самое время теперь! — отшучивался Колесник.
— Не в вашу честь! — упрекала купчиха.
— С наймичками ступайте сперва христосоваться! — кольнула дьячиха, сверкнув злыми глазами.
— С наймичками иной раз лучше бывает, чем с кем другим, — добавил гнилозубый мужчина.
— И ты туда же! И ты! Не гневи хоть бога! — презрительно ответила его жена.
Гнилозубый мужчина сморщился, скривился и показался ещё более тщедушным, чем был до этого.
— А что я? Я ничего. Не лыком ведь, видишь, шит! — оправдывался он.
— Коли не лыком, так валом! — вскрикнула, заливаясь хохотом, купчиха. Другие женщины тоже расхохотались.
— Коли так, — сказал Загнибида, — коли они нас не принимают, — не хотим и мы с ними быть! Пусть они себе особо, а мы — особо. Пойдём. — И, взяв за пояс гнилозубого мужчину, Загнибида направился в кухню.
— Куда же вы? — беспокойно взглянув на них, спросила Загнибидиха.
— На простор... Да ну вас! — сказал Загнибида. Елена Ивановна, словно ужаленная, опустилась, лицо её побледнело, глаза потемнели.
— Куме! куме! — крикнула вдогонку купчиха и затянула:
— Ой кум, мой кум, Хороша горилка.
— Выпьем-ка, кум, ради понедельника, — густо ответил Загнибида, возвращаясь назад к куме, которая уже и место ему отвела. Загнибида сел.
— Так-то будет лучше! Сядем рядком да поговорим ладком; сядем поближе да выпьем по полной чарочке! — сказала жена гнилозубого мужчины, кума Колесника.
— Сам бог глаголет вашими устами! — вскрикнул Колесник, опускаясь возле неё. Толстый купец и гнилозубый мужчина тоже пристроились к кружку.
— Жёнушка-голубушка! — сказал Загнибида. — Ты у меня первая, ты у меня и последняя! Угости добрых людей. Страсть как люблю посидеть с добрыми людьми, поговорить, попеть.
— Уж если петь, так божественное, — сказала дьячиха.
— Божественное! Божественное! — закричали вокруг.
Купчиха затянула «Христос воскресе!»; другие подхватили. Женские голоса тоненько-тоненько выводили; мужские гудели, как жуки; один Колесник выводил густой бас, так что окна дребезжали, за что кума то и дело сажала ему кулаком в спину. Колесник будто и не чувствовал этих тумаков — пел; зато под конец так придавил, что кума не выдержала и со всего маху стукнула Колесника между плеч; тот только крякнул. Все расхохотались, а Колесник, заведя руку назад, ущипнул куму. Та вскрикнула, повалилась на стол... Бутылки и рюмки закачались, попадали... Послышался звон битого стекла.
— Стойте! стойте! не бейте! — кто-то вскрикнул.
— Ничего, ничего. Где пьют, там и бьют! — ответил Загнибида. — Жена! угощай ещё.
После этого уже не замечали, как надо петь, какого держаться. Дьячиха затянула «Удивоньки»; купчиха — «Кумы»; краснолицая кума Колесника — «Не трогайте меня, хлопцы, — за телятами иду»... Толстый купец, склонившись плечом к дьячихе, плакал; Загнибида, слушая купчиху, двигал ногами то сюда, то туда; гнилозубый мужчина, прислонившись головой к стене, храпел на всю хату; Колесник подтягивал Загнибидиной куме. Одна только Загнибидиха, белая-белая, как мел, смотрела на всех пылающими глазами и болезненно улыбалась...
Христя, услышав неистовый шум, подошла к двери посмотреть. Она сроду-веку не видела ничего подобного! «Это люди одурели, взбесились! Один на другого лезет, один другого не видит. И это богачи, дуки гуляют-пируют! От жиру не знают, что делать, вот и бесятся», — подумала Христя и мигом проскользнула мимо двери к столу, чтобы кто не заметил; взяла кусочек паски и начала жевать. Она ещё сегодня не ела; во рту пересохло; зачерствелая паска становилась поперёк горла. Под гам, гомон и чужие песни ей стало тоскливо-тоскливо. Солнце отходило ко сну, заливая землю красным светом. Оперевшись на стол и глядя в окно, она засмотрелась на это кровавое пламя и задумалась...
Страшный грохот испугал её. Она бросилась в светлицу. Там посреди хаты кучей лежал купец. Он было рвался встать, да не удержался — покачнулся и — как подкошенный! — растянулся посреди хаты. Загнибидиха вскрикнула.
— Не пугайтесь, Елена Ивановна; не возьмёт его лихая година! — сказал Колесник и, схватив купца за ногу, поволок его в комнату.
— А этот чего тут клюёт носом? — заметив гнилозубого мужчину, сказал Колесник и, взяв его на руки, понёс к купцу.
— Очищайте, очищайте место! — кричит ему вслед жена гнилозубого, и, когда тот вернулся, одаривает его поцелуем.
— Вот бы мне такого мужа! А не гнилозубого да сопливого! — целуя, шепчет она так, что все слышат.
— О, матери его дуля! Они целуются, а мне и нельзя! — вскрикнула купчиха и бросилась к Колеснику с другой стороны.
Облепили Колесника; одна в одну щёку целует, другая — в другую. Колесник крякнул, подхватил обеих на руки и понёс по светлице. Женщины, как змеи, вились вокруг него, толкаясь и не давая одна другой целовать Колесника.
Загнибида сидел и хмуро смотрел на Колесника: досада щипала его за сердце.
— Константин! — крикнул он, заёрзав на месте. — Брось! Колесник поднял женщин чуть не под потолок, свёл их вместе и сразу опустил на землю. Оно бы, может, тем и кончилось, если бы кума Колесника ненарочно
не сбила с Загнибидиной кумы очипок.
— За что ты, сучка, сбила с меня очипок? — вскрикнула та, вцепляясь в патлы жене гнилозубого. Второй очипок полетел на пол. Кума Колесника, недолго думая, со всего маху смазала купчиху рукой по щеке, так что хлопок пошёл!
— Так ты ещё и драться! — вскрикнула купчиха, бросаясь на недавнюю свою подругу.
— Что это вы! Господь с вами! — сказал Колесник, становясь между ними.
— Матери твоей трясца! Раз сама распутная, так думаешь, и все такие! — кричала одна.
— Ты сама распутная! Ты! Тьфу на тебя! — отвечала другая, плюя на свою противницу.
— Видишь! Это ты, Константин, натворил! — вскрикнул Загнибида, ударив кулаком по столу, так что бутылки зазвенели. Колесника не столько этот крик, сколько стук поразил.
— А по какой такой причине я? — взявшись в бока, спросил Колесник.
— Ты!.. ты!.. Ты всему виной! — кричал Загнибида, мотая пьяной головой.
— Да полно вам... Пётр! — жалобно сказала Загнибидиха.
— Он! — снова крикнул Загнибида. — Он всему виной! Куда он ни влезет — добра нет!
— Что ж я, по-твоему: чёрт, выродок какой? А?
— Выродок! Выродок! — еле ворочая языком во рту, сказал Загнибида.
— Чтоб тебя трясца взяла! — крикнул, краснея, как свёкла, Колесник. Загнибида, пошатываясь, поднялся. Глаза у него блестели, как острые ножи.
— Так это ты ко мне пришёл бузу поднимать?.. Вон из моей хаты, чтоб и духу твоего поганого тут не было! — крикнул неистово Загнибида. Колесник с досадой посмотрел ему в глаза.
— И-и, хозяин паршивый! — презрительно сказал и, сплюнув, начал искать шапку.
— Врёшь! — вскрикнул Загнибида. — У меня честные люди бывают, благородные; один ты из всех ехидой выискался.
— Какой же я ехида? А ну, скажи... — подступая, допытывался Колесник.
— Какой? А вот какой. Ты помнишь наш уговор насчёт рыбы перед Рождеством?
— Ну, помню... Так что?
— Что ж ты — взял её у меня? Взял?.. О-о-о, ехида! Лишь бы человека подвести, лишь бы другому вреда наделать!.. Да ещё и смеёшься...
— Так ты вон о чём?! Ну и глуп же ты, а ещё писарем был. Это, брат, коммерцией зовётся, чтоб ты знал: не ты накроешь — тебя подведут.
— Во всём ты такой! — кричит Загнибида.
— А ты лучше.
— А что я?
— Что? А расписки какие там писали? А?
— Какие расписки?
— Не знаем? Забыл? А хозяином зовёшься. Торгуешь на тысячи, а на пять рублей бедной девушки польстился!
— Что это ты мелешь?
— Что? Вон у кого спроси, что. Вон! — указав на Христю, сказал Колесник. — Вас за это в тюрьму посадить следует. Полгода чужой службы захотелось? Знаем мы, зачем эта служба, догадываемся... У-у, хозяин! Нога моя после этого не будет в твоей хате! — вскрикнул Колесник, сплюнув, и выбежал из хаты.
— Постой... постой! — сказал Загнибида, пошатнувшись, и опустился на лавку. Голова у него не держалась на шее, как он ею ни мотал, как ни старался удержать. Наконец он всё же поднял её, обвёл глазами хату... Кругом — ни души: гости, услышав перебранку и думая, что до драки дойдёт, все разбежались... Загнибиду досада ела.
— Жена! — крикнул он.
Бледное лицо с голубыми глазами выглянуло из комнаты.
— Чего тебе?
— Ты слышала?
— Что слышала? Напились — поругались; завтра сойдётесь — помиритесь.
— Кто? Я? Я? С ним? Скорее вода с огнём побратаются, чем я с ним помирюсь! Меня прилюдно так поносить? Прилюдно?!
Загнибида склонился и долго сидел понурившись. Что его склонило? Хмель, обида или, может, совесть проснулась?.. Долго сидел он такой грустный, опустившийся. Потом снова поднял голову и хищно провёл глазами по хате.
— Ложись лучше спать, — сказала ему Елена Ивановна.
— Кто? Я?.. Все ложитесь, все спите. Один я не буду... После этого мне спать? — Он затряс головой.
— Какое ему дело, кто как наймичек нанимает? — помолчав, снова заговорил он. — Какое ему дело? Я не иду к нему справляться, за деньги он нанимает или без денег? Может, я и без денег нанял, да возьму да и заплачу сразу... Христя! — крикнул он на весь дом.
Христя была в кухне, когда бранились Колесник с Загнибидой. Сначала она не разобрала, о ком идёт речь; теперь ей, как днём, стало видно. Это её с матерью опутали, вот как обошли эти дуки-богачи!.. Сердце её словно кто в горсти сжал, — так оно заболело... Проснулась тоска, поднялась ненависть... Когда её позвал Загнибида, она нарочно не пошла, не откликнулась.
«Нет, не надо! — решил Загнибида. — Пять рублей — деньги! Да ещё и до срока далеко. Я ей и тогда отдам... Отдам да ещё и отошлю к нему, чтобы показала тому ироду. Вот, мол, как честные хозяева делают!» — И Загнибида сам себе усмехнулся.
Солнце село; надвинулась тёмная тень ночи; в хате стало ещё темнее: стены — мрачные, по углам — словно чёрная сажа, только сквозь стёкла пробиваются желтоватые сумерки.
— О-ох! хоть выпить, — послышался голос Загнибиды; дальше — шарканье руки по столу, звон битого стекла.
— Чёрт бы вас побрал! — крикнул Загнибида.