Она нарочно подняла голову, чтобы ещё раз посмотреть на Приську, увидеть и навеки запомнить её измученное лицо...
Солнце как раз садилось; в хате красно-красно... Приськино лицо среди того красного света казалось ещё страшнее: бледное, жёлтое, будто оно плавало в крови.
Одарка даже ужаснулась: то солнце показывало, как материнское сердце обливается кровью от жалости... "А людям всё нипочём, — подумала она. — Стоит ли так жить, так мучиться и болеть?"
В это самое время Грицько вернулся домой.
— Слава богу! — войдя в хату, радостно проговорил он, — сбыл-таки чёрта!
— Какого? — спрашивала Хивря.
— Притыкину суд выпер в город служить.
— Тссс... — зашипела Хивря, показывая глазами на Фёдора, что незаметно сидел в углу на лавке.
Грицько глянул — Фёдор, бледный как мел, держался руками за лавку и огненными глазами смотрел на отца, тяжело дыша.
Грицько смутился, прошёлся по хате, вынул люльку, набил, закурил и молча вышел из хаты.
Фёдор проводил глазами отца, перевёл на мать... Хивря сидела на полатях и низко-низко склонилась. Видно было, как оба они застыдились сына... Фёдор горько и глубоко вздохнул, встал и молча полез на печь.
— И как это тебя угораздило так, не оглядевшись, сразу и брякнуть! — укладываясь спать, говорила Хивря Грицьку.
— Да кат его знает! — выкручивался тот. — Вечерело — и не видел ничего.
— Расскажи же, как это оно так вышло?
— А Фёдор спит?
— Спит. Не бойся.
Грицько начал рассказывать, как он в городе увидел Загнибиду, как они с ним хорошенько подвыпили и начали хвалиться своими удачами и неудачами. Загнибида говорил о своих торговых делах, кого и когда накрыл, как и его накрывали... Грицько рассказал про Фёдора и просил посоветовать, как ему помочь. "Это Притыкина — того Притыки, что замёрз?" — спрашивает. "Того самого". — "Деньги после него остались?" — "Осталось пять рублей". — "Ладно! Всё ладно будет. Я напишу от его имени расписку, что он занял будто бы у меня. Подадим в суд. Если заплатить будет нечем — суд и прикажет: дочери отслужить. Вот ты так и сбудешь её, пока сын выздоровеет".
Тяжёлый вздох и ещё тяжелейший плач раздались по хате. То, слушая страшные отцовские рассказы, заплакал Фёдор. Грицько толкнул Хиврю под бок — вставай, мол! — и начал что-то сам себе бормотать, будто спросонья.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
В ГОРОДЕ
I
Красно играет весеннее солнце на чистом небе; весело прыгает его длинный луч в прозрачном воздухе; тёплый полуденный ветер веет над землёй и помогает солнцу в его работе... Повсюду почерневший снег берётся водой. Бежит она с крутых сугробов в глубокие долины, роет задубелую кору земли и мчится оврагами к реке. Там её уже так много, что и льда не видно. Ещё один такой день — и вода поднимет тот лёд вверх, порвёт-поломает и понесёт вдоль себя, ударяя одну льдину о другую... Загудит-закипит вода, ломая мостки, снося хлипкие преграды, неся за собой людям ущерб и потери. Ну и что! Вода будет — да и убудет; лишь бы поскорее снег с земли, лишь бы скорее солнце да тёплые дожди распарили её, зелёная растительность покрыла чёрную пашню... Тогда только хлеборобское сердце обрадуется, оживёт в нём надежда! Тогда только начнёт считать человек — как ему быть: голодному ли зиму сидеть, или ещё и на продажу достанет?.. Горька и тяжела ты, хлеборобская доля! Ранними туманами укрыта, мелкими дождями полита, потом и кровью смочена! А к тому ещё и тяжкая ноша горькой жизни тебя придавила: податями тебя измучили, тяжким трудом прикрутили, землёй-матушкой обделили!.. А всё же каждую весну сердце радуется, потому что оживает в нём обманщица-надежда...
Не обрадовалось этой весной только Приськино сердце, когда провожало Христю в город, в наймы. На что теперь эта весна, когда ей не с кем её встречать? На что то тепло, то ясное солнышко, когда оно уже не греет закоченевшей души, оледенелого сердца? На что те зелёные поля, густо заросшие межи, когда ей по ним не ходить, добра с них не собирать?! Было у неё одно добро, ради которого она и до сих пор работала, рук не покладая... Теперь и то добро отняли у неё! Пришли, силой взяли... и поведут её, и отдадут чужим людям на тяжкую и подневольную работу, на горький и постылый укор, на брань и попрёки жгучие!.. За что? Из-за чего? Что кому она сделала?.. Перед кем провинилась, что на неё такая напасть?!
Не радовалось и Христино сердце, когда она ещё до восхода солнца, простившись с матерью, с селом, шла широким путём в город... За нею — материнский плач и горе; перед нею — неизвестная наймитская доля... Какая она: добрая или злая?.. Где уж добрая?.. Разве от добра человек бросает родную сторону и идёт к чужим людям на них работать, им служить?.. Клонится Христина голова всё ниже и ниже; падают слёзы из глаз всё чаще и гуще... Христя, не замечая их, налегает на ноги: не идёт, а почти бежит...
Не одна она шла. Сотского Кирилла прислали из волости за нею, чтобы доставил на место — проводил и оберегал её в дороге. Это уж Грицько Супруненко так старался для неё!
Кирилл — немолодой человек; невысокого роста, плотный, с круглым лицом, рыжими усами, нахмуренными бровями, из-под которых приветливо выглядывали добрые карие глаза. Христя его знает давно. Как назначали сотских и выбрали Кирилла, так он никогда и не менялся. Другие лишь бы год отбыть — сейчас и отпрашиваются; а он — нет. Выйдя из дворовых на волю, не имея надела, он кое-как справился на хату, приписался к марьяновской общине, да как стал сотским — так и до сих пор... От общины перепадало на его долю сколько-то там ржи, пшеницы, ячменя, гречихи... Хоть и невелики были те подати, да он никогда не жаловался, что мало; зато жена его, Оришка, старая крикливая баба, не раз ими колола общине глаза... Все знали Оришку как ведьму и понемногу прибавляли плату, остерегаясь, как бы она, чего доброго, не наделала беды. Тем и жил Кирилл — больше в волости и при волости, чем дома. Туда он нечасто забегал; разве уж до крайности чего понадобится, то зайдёт. Не любил он грызни; а Оришка, наоборот, любила доедать. Он убегал от неё в волость или к кому-нибудь из общинников. Христя часто видела его у отца. Когда тому случится какая беда или неприятность — он сразу ищет Кирилла: прежде всего ему пожаловаться. Жалуется, бывало, на нищую долю, на злых людей; а Кирилл удерживает: "Всё это пустяки, кроме святой правды, — говорит, бывало, Кирилл. — Хоть нам и горе, донимают нас беды и враги, — да за нами правда... Не тужи, брат! Помрут, как и мы, грешные, наши обидчики... Помрут — и ничего из награбленного не возьмут с собой! Всех нас сырая земля сравняет..."
Тихая Кириллова речь, искренний и тёплый совет, рассудительные доводы не раз унимали горькие отцовские скорби, не раз вносили покой в его обиженное сердце.
Чего же теперь Кирилл молчит? Почему не заговорит горькие слёзы сиротливой дочери своего несчастного товарища?.. Он едва поспевает за нею, так она чешет вперёд, понурившись. — Легче... полегче, дочка, — отозвался он. — Не налегай так на ноги! День большой, да и путь немалый, выбьемся... Лишь бы к вечеру до города добрести. Пожалей мои старые ноги да и свои побереги — им ещё долго топтаться придётся!..
Христя немного укоротила шаг. Кирилл, поравнявшись с нею, вынул люльку и начал набивать. Шли молча. Снег всё больше таял, брался водой; ноги вязли, а в других местах приходилось прямо брести. Солнце всё выше и выше подплывало, всё сильнее и сильнее пригревало, устилая бугорки золотым светом, играя по лужицам талой воды... Становилось тепло, даже жарко. Пот выступил у Кирилла на лбу, под глазами. Закинув шапку аж на затылок и распустив сермягу вольно, он плёлся за Христей, размахивая длинной палкой во все стороны, обходя по обочинам лужи. Его люлька дымилась, оставляя позади сизый след в чистом, прозрачном воздухе... Христя прямо шла дорогой.
— Ну, сегодня снегу убудет! — отозвался снова Кирилл, желая завязать разговор. — Ишь, как студень стал — так водой и взялся!.. Хоть бы до города добраться... Верно, там, на гнилом переходе, воды теперь по колено. Чего доброго, и не перейдём. И утонуть можно, — добавил мрачно под конец Кирилл, теряя надежду вырвать хоть слово у Христи.
— Да если бы! — горько сказала та.
— Что если бы? — спросил Кирилл. — Утонуть?
— А то! — резко ответила Христя, утирая слезу.
— Упаси бог! Чего это топиться! Как бы иной раз ни было горько, а всё же лучше жить... Тебе, молодой, и не стоит такого говорить. Пусть уж мать тужит, что сама беспомощная остаётся дома, а тебе чего? Молодая, здоровая... Разве тебе работа страшна? Да если в городе работа, — то в селе вдесятеро тяжелее. Что там за работа? В поле тебе не ходить, не жать, не вязать... Домашняя работа. Как там говорят: помой, помажь да и спать ложись! Не тужи, девушка. Лишь бы здоровая, а работа — что?! Я сам, шатаясь по свету, служил там и всё хорошо знаю. Если бы не своя хата да не служба общине — пошёл бы и теперь служить... ей-богу, не вру! Там уже тем хорошо, что много людей. Хоть и чужие, да не гляди ты на то, что чужие. Среди чужих иной раз лучше, чем среди своих: ты их не знаешь, они тебя не знают — не станут допекать... Не то что здесь!
Христя не впервые это слышит про городскую работу, не от Кирилла она слышала о ней. Кудрявенкова Марина, её подруга, третий год как в городе служит. Приходила как-то на святки в село и хвалилась, что как в городе служить, так и лучшего не надо: и работы немного, и работа нетяжёлая; и люди такие вежливые, и плата хорошая... За два года Марина нажила полный сундук всякого добра: и платков, и рушников, и юбок, и плахт, ещё и кожушанку добрую. В селе и за десять лет того не наживёшь... Чего же мать плачет? Чего так убивается? Целая неделя прошла после суда; целую неделю, день за днём, ночь за ночью, не переставала мать плакать, выговаривая и наказывая ей про горькую подневольную службу у чужих людей... Никто тебе добрым словом не отзовётся; обидит ли кто — не заступится; заболит ли что — не спросит; а к работе подгоняют... Нанялся — продался!.. И таким безнадёжным и страшным голосом всё это мать рассказывала, так горько каждое слово поливала жгучими слезами!.. А Кирилл вот совсем напротив поёт... и Марина не то говорила... Где же правда, где ложь?.. И мать служила в молодые годы; и мать хорошо всё это знает... Да и люди служили и теперь вон служат... Разве тогда, когда мать служила, хуже было, тяжелей жилось?.. Как в тумане Христя, как тёмной осенней ночью среди великой пустыни!..