Почему им не хохотать?" И, тяжело вздохнув, совсем отошла от них.
Она увидела Здора, который, собрав возле себя немалую толпу людей, что-то горячо рассказывал и доказывал, увидела Супруненко, который, закинув шапку аж на затылок, носился по площади от одной кучки к другой; там встретился с Перепелицей: "Смотри же!" — кричал, потом — с Васютой: "А вы же поддержите!", а дальше — с Кибцом, там — с Миленьким... Он летал, как муха, и каждому говорил какое-нибудь коротенькое слово. Те молча кивали головами, — хорошо, мол! — и либо шли дальше, либо стояли на месте.
"Это, видно, про меня толкуют, видно, про мою землю Грицько замышляет. Господи! И недобрый же какой этот Грицько. Что ему с моей земли? У самого — людям еще отдает, нет — еще и на мою зарится. И родится же такое злое, и заведется же такое лютое!" — Приська чуть не заплакала.
— Ну что, наговорились? — крикнул старшина с рундука. — Говорите скорее: еще много дела осталось кончать, а уже не рано.
Ближние к рундуку ряды что-то забормотали; Приська не расслышала — что.
— Так как, за Омельком ставить? — спросил старшина.
— За Омельком! За Омельком!
— Пусть только за то ведро водки поставит! — отозвалось несколько голосов.
— С какой это стати? — крикнул Омелько Тхирь, который держал станцию при волости.
— Как с какой стати? Разве мало денег ковыряешь?
— А разгон малый? Это не то, что в Свинарской волости, куда становый разве что трижды в год заглянет; а у нас куда ни едет — все через Марьяновку. Вот и готовь тройку лошадей. В прошлом году пару загнали — вот тебе и заработок! — оправдывался Омелько.
Приська только тогда поняла, что это говорили о станции. Чтобы было слышнее, она немного приблизилась к рундуку.
— Так все согласны? За Омельком? — кричит в третий раз старшина.
— Все! все... За ним!
— Ну, а теперь будем говорить о наделах. Некоторые хозяева умерли, другие — недоимки по сбору завели... Что с этим делать, как община рассудит?
— Да кто же там? О ком судить?
— А вот. Прочитайте, Денис Петрович, — повернулся старшина к писарю. Тот начал, а за ним старшина выкрикивал.
— Кобыла Назар! Иван Швец! Данило Вернигора! Василий Воля! Филипп Притыка...
Приська вся затряслась, услышав это слово. Холод прошел ее от головы до ног, и она сама не знает — кому и за что поклонилась. Народ, услышав выкрики старшины, начал подходить к рундуку. Несколько мужиков, толкаясь, толкнули Приську.
— И чего еще тут эта баба встряла? — спросил рыжеусый молодой человек, поспешая за другим вперед.
Приська отошла прочь и навострила ухо. Община шумела, гудела, слышались шутки, хохот. "С чего тут уже хохотать? — думала Приська. — Неужто кто думает о том, что тут судьба человеческая решается? Вся жизнь берется? Нет, видно. Не смеялись бы так, если бы думали".
Дальше слышала Приська выкрики старшины, крики общины: "Отобрать!" — "Не надо! Дать ему год отсрочки: не поправится — тогда и отобрать". Или:
"Дети у него малые, принять на общину".
И вот старшина крикнул:
— Ну, а за Филиппа Притыку?
— За Филиппа? — спросило несколько голосов. Приська приросла к месту.
— Отобрать! — крикнул первым Грицько; за ним кто-то второй... третий. У Приськи в глазах потемнело.
— Подожди кричать — отобрать! — слышит Приська голос Карпа. — Это дело надо рассудить.
Дальше поднялся гвалт... Слов не слышно, слышит только Приська — кто-то где-то бубнит, кто-то кричит: "А дочь? а сама?" И снова другой голос: "Врешь! богачи! привыкли только о себе хлопотать, а другие пусть с голоду пухнут, пусть подыхают!"
Гвалт, шум и крик поднялись такие, каких еще и не слыхивали. Община снова рассыпалась на несколько куч. Каждая куча гомонила, одна громче, другая тише. От кучки к кучке, знай, бегал Карпо и кричал:
— Поддержите, братцы! Что это такое? За бесовыми дуками скоро нельзя будет бедному человеку и вздохнуть. Как это можно? Где это видано? Если б вы только увидели ее... да вот и она! — И Карпо, схватив Приську за рукав, потянул за собой к Грицьку.
— Вот эта толстая! Вот эта здоровая! — кричал Карпо Грицьку. — Смотри! Смотрите, добрые люди: вот она! Вот эта Приська! Сдюжит она сама ®о делать?
— У нее дочка здоровая! — кричит в свою очередь Грицько. — Пусть наймет дочку. Чего же другие нанимаются, а ей нельзя?
— У нее одна дочка. Как нанять ее, так и в хате некому будет управляться! — кричит Карпо.
— Да тише! тише! Подняли такое — разобрать ничего нельзя! — крикнул старшина.
Община понемногу начала стихать.
— Ну, так как земля: за вдовой остается?
— За ней! за ней! — рявкнула большая половина общины. Грицько, красный как рак, махнул рукой и совсем отошел. Но тут же — словно его обожгло — снова двинулся вперед.
— Ну, хорошо. Земля, говорите, за ней остается. А подати кто будет платить? кто выкупное будет давать?
— Подати? Подати, конечно, на общину, а выкупное — на землю, — подсказал Карпо.
— Ишь, трясца его матери! — взъярился Грицько. — И землю ей дай, еще и подати за нее плати.
— Не тряси только, потому что трясца не разбирает, на кого напасть. Иной раз как тряхнет тебя, — отвечает Карпо.
— Так где это видано? Как это можно? И подати плати, и землю отдай.
— Правду Грицько говорит, — отозвалось несколько голосов. — Коли землю берет — пусть и подати платит.
— Люди добрые! — крикнул Карпо, приближаясь к общине. — Постойте! Подождите!.. Как же это так? Притыке приходилось только за одну душу платить; он один в ревизии. Был бы у него сын — другое дело, а то он один. Теперь он умер, — кто, как не община, за него должна платить?
— Врешь! Не умер, а околел! — крикнул Грицько.
— Не умер Данило, так болезнь задушила! — кто-то сказал из общины. Кое-кто расхохотался. Грицько не унимался...
— Всё на общину да на общину. А что же такое община, как не мы? Кому приходится тянуть, как не нам? — кричал он, надеясь доконать Приську не одним, так другим.
Община начала склоняться на сторону Грицька.
— Да постойте, подождите! — кричит снова Карпо. — Она по закону податей не должна платить. Где это видано, чтобы вдова платила подати за умершего мужа? С чего их с нее брать?
— А земля? земля? — ярится Грицько.
— Что ж земля? За землю выкупное надо давать. Ну, выкупное и будет давать, а подати с какой стати?
— Так! так! — рявкнула община. — Подати на общину, а выкупное — кто землей владеет.
— Писать? — спрашивает старшина.
— Пишите! — кричит община.
Грицько с досады плюнул, поскреб затылок и совсем отошел от общины. Лицо его было красное, злое; глаза утратили свою острую колючесть и как-то мрачно смотрели, словно говорили: ну, теперь всё пропало! Он и в самом деле бурчал себе под нос, что теперь всё пропало, когда голодранцы начнут верховодить общиной... Обиженный и побитый, вышел он из того состязания, которое сам и затеял. Ни одна его мысль не сбылась, ни одна надежда не развеселила... Мрачный пошел он домой.
Зато Карпо несказанно обрадовался. Бегал от кучки к кучке и радостно кричал:
— А что, взял? Вертел, вертел хвостом, бесов Супруненко, да и довертелся! Так вам и надо, гаспидские дуки! Спасибо вам, панове, что поддержали.
— Теперь твой, Карпо, могорич! — шутя, сказал ему высокий усатый мужчина.
— Твой! твой! — крикнуло еще два-три голоса...
— На черта и лучше! Кто кислицы поел, а у кого оскомина. Кто землей владеть будет, а кому могорич ставить, — вмешался Гудзенко, непьющий сроду.
— Чего? — крикнул Карпо. — За это и могоричу быть следует. Есть семигривенник в кармане... пойдем, прогуляем!
— Вот добрый этот Карпо! Последним делится... Пойдем, пойдем, — ответил первый усач, видно, охочий до стеклянного бога.
Ватага душ в пять отделилась от общины и направилась к шинку, что тут же, только через площадь, стоял, краснея своими окнами.
Карпо, проходя между народом, снова встретил Приську, которая путалась и не знала, куда и как ей выйти.
— Вы еще и до сих пор тут топчетесь? — отозвался он. — Идите домой. Ваше дело на лад пошло. Поздравь, боже, общину, земля осталась за вами. Идите домой.
— Спасибо вам, добрые люди! — проговорила тихо Приська, низко поклонившись на все стороны общине. — А тебе, Карпо, больше всего!
— Не за что. Богу благодарите. Идите домой да, если увидите Одарку, скажите — пусть не ждет меня, может, я и задержусь.
Приська, еще раз поблагодарив, побрела улицей.
Вечерело. Солнце, целый день закрытое тучами, к вечеру выбилось из своей неволи и, садясь за гору, обливало красным светом всё село. Свет, падавший на снег, поднимался высоко вверх, окрашивая холодный зимний воздух: казалось, он пылал-полыхал. По небу клочьями расстилались тучи темно-зеленые, почти черные, и придавали еще большую красоту прозрачному воздуху. Мороз крепчал. Из села доносились одинокие выкрики женщин, с площади слышался неугомонный гомон мужчин. Как-то чудно было, как-то грустно, как только бывает зимним вечером. Приська шла да шла, спеша домой. Она не замечала этой мировой красоты; ее склоненную голову занимали свои думы. Они не были горькими; если бы Приська не разучилась радоваться, они были бы, может, и радостными; а теперь они — только тихо-грустные, как и ее изнемогшая душа. Она думала о земле, из-за которой столько болело сердце, которую злые люди собирались отнять... И вот эта земля — снова ее. Поздравь, боже, Карпа, он ее отстоял. "Свет, видно, не без добрых людей... не без добрых людей", — шептала она. Сердце чаще стучало, глаза наливались слезами.
Уже возле двора она остановилась перевести дух и оглянулась назад. Солнце как раз напротив нее садилось; красный, огненный его круг так и искрился светом. "И оно радуется доброму делу", — подумалось ей.
— Ох, чтоб ему! как я уморилась, — проговорила Приська, войдя в хату и опускаясь на лавку. Она вся дрожала, тяжело дышала.
Христя тревожно посмотрела на мать; по лицу пыталась понять, добрую ли весть принесла мать о той земле или худую. И ее сердце было неспокойно; глядя на мать — и у нее оно болело.
— Ну-ка, я вам помогу хоть кожушок снять, — сказала Христя, заметив намерение матери раздеться.
— Помоги, дочка... Сними, дочка... Ох! как я наморилась, — слабела Приська. — Сказано, нет силы, не стало здоровья... Кто же возле той земли будет ходить, если и летом так будет?
— А земля разве за нами осталась? — боязливо спросила Христя.
— О-ох! Поздравь, боже, добрых людей. За нами, дочка, — говорила Приська, взбираясь на печь.
Христя перекрестилась. "Слава богу! Слава богу!" — шептала она.
— Как ни кричал Грицько, как ни орал, как ни подзуживал общину, а не по его вышло... Спасибо Карпу...