Даже Ватя, разохотившись от этой беготни, не вытерпела и побежала следом за гуртом, но тут же осталась позади всех.
— Ну и быстрые же у вас ноги! — кричала на весь сад Антося, оборачиваясь к Леониду Семёновичу.
— О, меня трудно опередить! — откликнулся Леонид Семёнович. — А вот и берег!
Садок с маленького, едва заметного пригорка полого спускался к самому пруду. Берег густо зарос вербами и лозами. Между вербами и кустами калины плелась ежевика. Берег был густой, зелёный и свежий. Узенькая, едва заметная тропинка будто ныряла в густых кустах верболоза. Барышни и паничи путались в ветках и листьях, словно в паутине, пока не вышли на чистый песчаный бережок. Там стояла небольшая лодка, покрашенная белой краской.
Ватя влезла в густой куст и вытащила оттуда спрятанные вёсла. Паничи сели в лодку и поплыли к плотине, где стояли две рыбацкие лодки. Они пригнали те лодки к берегу. Антося вскочила в одну лодочку и схватила весло. Ей захотелось самой править лодкой.
— Антонина Григорьевна! Вы ведь опрокинете лодку! Смотрите, как закачалась лодочка! Разве вы умеете править? — говорил Леонид Семёнович.
— Ещё бы не умела! Мы дома на пруду сами плаваем на лодке, сами садимся за гребки, потому что у нас там кавалеров нет, — отозвалась Антося и словно манила к себе весёлого парня.
Ватя села в свою лодку. Леонид Семёнович кинул глазами на две лодки, где сидели две барышни, и будто выбирал, в какую лодку ему вскочить. Он и сам не заметил, как сел в ту лодку, где сидела Ватя, и схватил в руки весло. Вся компания бросилась к лодкам. Лодки качались, как щепки, и едва не черкали бортами по воде. Барышни кричали, пугались и вместе с тем хохотали.
Три лодки быстро понеслись по пруду под высокими вербами. Длинные тени от верб далеко тянулись полосой по тихой прудовой воде своими зубчатыми краями. Зелёный берег отчётливо отражался в той матовой полосе, и сама вода была будто облита и осыпана изумрудной рябью. Влажный тёплый воздух стал свежее. От зелёного берега словно веяло холодком; холодок будто ласкался к лицу, миловал его, вливал чувство радостное, беззаботное и беспечное, как сама молодость. Пруд кверху всё ширился и ширился. Плотина уже далеко осталась позади. За плотиной высокая винокурня, крытая красной черепицей, отражалась красной тенью в воде: она была украшением этого уголка. Лодки повернули на середину широкого пруда. Антося неожиданно затянула песню. Голос у неё был сильный и красивый: он разнёсся широко и далеко над водой. Молодая девушка словно манила к себе молодого парня из другой лодки. Ватя поняла этот зов сердца песней, и она заметила, что в её сердце зашевелилось что-то завистливое, что-то враждебное к своей приятельнице…
— А что, если мы вот тут перевернёмся на этой глубине? — крикнула Антося из своей лодки Леониду Семёновичу.
— Выйдет очень неплохо, — отозвался Леонид Семёнович, — барышни станут русалками и пойдут жить в стеклянные дворцы; им будут прислуживать рыбки.
— То есть карпы? — спросила Ватя. — Вы знаете, что в этом пруду одни только карпы. Ещё в давние времена пан завёл здесь карпов, и теперь их такая сила, что как зайдут неводом, то за один раз вытянут пуд или даже два.
— А чем стали бы паничи там, на дне, если бы мы вот перевернулись? — кричала Антося из другой лодки. — Неужели русалками?
— Нет, я стал бы водяным чёртом и пугал бы русалок, а больше всего вас, — отозвался Леонид Семёнович.
— Ну, я вас не очень бы испугалась, хоть бы и стала русалкой.
— А вы, Валентина Артемовна, боялись бы меня, если бы я, боже сохрани, обернулся водяным чёртом?
Вате стало неловко от такого комплимента; она опустила глаза и сказала:
— Не знаю; разве узнаю тогда, когда сама стану русалкой. Кажется, не очень бы боялась.
— И не убежали бы от меня, если бы я ворвался в ваш хрустальный подводный дворец?
— Не убегала бы, потому что русалкам же и бежать некуда: они ведь заперты, что ли, в своём дворце, — сказала Ватя.
— Если бы вы ворвались в наш дворец, я бы вас угощала и принимала всяким добром, — крикнула Антося.
— Каким же добром вы меня принимали бы? — спросил Леонид Семёнович.
— Положила бы перед вами зелёной кувшинки да сырого карпа, — шутила Антося.
— Ну, это еда хоть и питательная, но такая, что я бы её не сразу переварил: тяжеловата. Ещё, боже сохрани, пришлось бы и желудком занемочь, — кричал Леонид Семёнович.
— И то горе, что и доктора в пруду не нашлось бы, — сказала Ватя.
Лодки заплыли в тихий конец пруда, под высокий холм, покрытый лесом, освещённый тихим вечерним солнцем. И крик, и разговор, и хохот принесли жизнь в этот тихий уголок, словно разбудили дремлющий лес. Паничи начали перекликаться с лодок, будто они были в лесу. Эхо пошло отголосками между крутыми холмами. Зов и переклик словно расшевелили сонное лесное царство. Где-то далеко заворковала горлица, будто и сама перекликалась с живым людским гомоном.
— Господи, как тут красиво! Я будто раньше не замечала этого места, — тихо отозвалась Ватя.
И лёгкий, легчайший вздох, неясный и тихий, как дыхание вечернего ветерка по вербам и лозам, вырвался из груди у Вати, и она едва имела силы, чтобы затаить его в своей молодой душе. Она и сама не догадывалась, откуда пришла на неё задумчивость, отчего из её души вырвался легчайший вздох и будто какая-то лёгкая печаль сдавила её сердце.
Лодки повернули назад. Плоский берег со стороны села, весь в вербах и лозах, полукругом вдавался в широкое водяное тихое плёсо, сплошь зубчатый, зелёный, пышный, лоснящийся от розового солнца. За зелёной мягкой оборкой зеленели огороды, лоснились левады, белели чистенькие хатки.
— Господи, как тут красиво! — аж крикнула Ватя.
— Вот уж красиво! Неужели ты первый раз видишь эти вербы да камыши? — спросила Антося у Вати. — Неужели ты ещё на них не насмотрелась?
— Я их вижу будто впервые сегодня. Я словно раньше и не замечала, что тут так красиво, — сказала Ватя.
И она чувствовала, что на её сердце неожиданно слетела радость, такая радость, какой она ещё никогда не чувствовала и не знала в своей жизни.
Ударили вёслами сильнее, и дело пошло споро, быстро. Лодки поплыли дальше и миновали высокий изгиб берегов пруда. Из-за горы возле плотины выглянула высокая винокурня и немалые постройки за плотиной на пригорке. Красные черепичные кровли под горячим красным заходящим солнцем словно горели огнём, а другое пламя отражалось в тихой воде, поблёскивая будто в бездне.
— А здания отсюда какие поэтичные! Словно какая-то вилла на берегу озера в Италии, как рисуют на картинах. Какая поэтичная картина! — сказала Ватя.
— Чего это сегодня на тебя нашла такая поэзия? — кричала Антося из другой лодки.
Ватя и сама удивлялась, откуда слетела на неё сегодня такая поэзия, словно она наткнулась на какие-то чары там, где прежде их и не замечала; и сама не понимала, откуда взялись, откуда полились на неё эти чары. Она была равнодушна к красоте природы, а читая повести, даже пропускала те места, где описывались чудесные виды природы, и сердилась, что они мешают ей следить за рассказом о людях. Теперь она почему-то неожиданно заметила красоту берегов, поэзию этой красоты, ей захотелось петь, захотелось крикнуть песню громко и весело, как кричали девушки, беря воду на берегу; хотелось вылить и выпеть всю радость, которой было полно её сердце. Но она знала, что у неё не такой сильный голос, как у Антоси, что её голос не для показа публике. И она завела тихонько, почти украдкой песню, и как завела, сама и не заметила. Взглянула она на чёрные Леонидовы брови и глаза и тогда сразу отгадала, откуда слетела эта радость, это веселье на её сердце, и осветило весь мир, и украсило и берега, и воду, и солнце, и небо.
Вате нравился не один панич, но теперь она впервые чувствовала, что начинает любить горячо, что в её душе зародилось что-то новое, небывалое и сильное, охватывает всю душу и зажигает сердце пылким огнём.
"Это мне оттого так красиво здесь и радостно, что я смотрю на него. Я люблю его, начинаю любить эти высокие брови, начинаю любить его весёлую душу", — думала Ватя, пристально всматриваясь в те высокие брови.
Леонид Семёнович, сидевший с веслом напротив неё, уловил этот пристальный взгляд и, по своему сельскому обычаю, чуть не подмигнул Вате по-парубоцки. Но серьёзность Вати, её гордость удержали его.
Паничи нашли причал и пристали к берегу. Паничи и барышни сходили с лодок на берег. Хлипкие рыбацкие лодочки качались под их ногами и гнали от себя по пруду широкие волны. Волны и рябь пошли кругами далеко от берега, а барышни с хохотом двинулись через густые лозы, отводя их от лица руками.
— Ну, в этих лозах хорошо лазить козам, а не барышням, — кричала в лозах Антося.
— Наверно, не только козам, но и барышням, если они теперь лазят в лозах, — где-то в листьях отозвался Леонид Семёнович, словно за стеной.
— Липа! Придерживай же лозы, когда идёшь впереди! Ты отпускаешь ветки, а они меня бьют да бьют по лицу, — кричала Антося маленькой сестре.
— Это правда, что мы влезли в морское дерево! Вот и меня морснуло-таки хорошо по носу, — сказал где-то в кустах один учитель.
За лозами узенькая тропинка направо повилась берегом по траве к самой плотине. Барышням захотелось пойти на прогулку на плотину. И барышни, и паничи пошли этой тропинкой, вытянувшись длинным рядком. Ватя осталась позади всех и словно погоняла этот длинный рядок. Леонид Семёнович пристал к ней. Она шла тропинкой, он путался ногами в некошеной густой прибрежной траве.
Став рядом с Ватей, Леонид Семёнович почувствовал, что на него нашла серьёзность. Охота к шуткам, к смешкам, которая никогда не покидала его, словно соскользнула и исчезла в один миг. Он и сам не понял, отчего это нашла на него такая серьёзность, почему он будто начал прилаживаться к Ватиному характеру. Тон его разговора стал солидный, не пустой.
— Какая роскошь тут у вас! И старый садок, и старые вербы на берегу, старые груши и липы на церковном дворе. Видно, что тут культура давняя, не вчерашняя, — начал Леонид Семёнович.
— Этот садок, эти вербы сажал ещё мой дед, когда был молодым, так что не диво, что культура в этом месте давняя.
— А вот у нас на хуторе такая культура только начинается. Мой батюшка, купив землю, поставил дом и завёл усадьбу на новом месте за селом, на своём недавно купленном хуторе.