Везде голо, пусто! Не на чем глаз остановить! Садок только что вылезает из земли, а вербы на берегу над течением ещё торчат, словно забитые колья.
— Поживёте, так и дождётесь, что и у вас будет такое же, как у нас, — отозвалась Ватя.
— О, долго, наверно, придётся дожидаться. А пока что у нас такая скука кругом, словно где-то среди степи. О, вам тут весело жить среди такой роскоши! — сказал Леонид Семёнович.
— Это вам так кажется, потому что вы здесь впервые. А я уже ко всему этому привыкла, так мне всё это безразлично, — отозвалась Ватя.
— Неужели вы здесь скучаете в этом раю? — спросил Леонид Семёнович.
— Летом меня не очень-то берёт скука. Всё-таки походишь тут, погуляешь. Приедут на вакации племянники, сестрины дети, — плаваем на лодке по пруду. А вот зимой меня и вправду берёт скука. Этот садок занесёт снегом, пруд замёрзнет. Сиди в хате да шей или хлопочи по хозяйству.
— Зимой вы, наверно, всё читаете? Вы, верно, любите научные книги? — спросил Леонид Семёнович, потому что ему показалось, что Ватя из тех нынешних молодых барышень, которые любят современные научные книги.
— Немного люблю, но мне их трудно доставать. Папа любит читать только газеты и не покупает научных книг, а в "Ниве" нет ничего такого серьёзного, интересного, что стоило бы читать, — сказала Ватя.
Но говорила она это так себе. Она, правда, читала приложения к "Ниве", но только романы и повести и пропускала без малейшего внимания даже те небольшие статьи, которые там встречались. Научных книг она не любила читать, как большая часть нынешних молоденьких барышень. А если иногда она и начинала зимними вечерами читать какую-нибудь научную вещь, то на неё нападал такой сон, что она выпускала книгу из рук, и книга летела торчком вниз. В школе она училась с небольшим успехом.
— Я несчастна потому, что у меня нет ни молодой сестры, ни брата; нет у меня подруги в доме. Мама уже стара, папа тоже старый. И я возле них будто бы сама стала старой, — сказала Ватя и засмеялась.
Леонид Семёнович тоже засмеялся, но смех его был не шутовской. Ватя была ещё так молода, что могла спокойно сказать такую шутку о себе, и эта шутка вышла смешной.
— Вот вы живёте в Киеве целый год. Меня берёт зависть к тем, кто живёт не в селе, а в городе, — начала Ватя. — Вы видитесь с живыми людьми, и людьми образованными, о чём-то серьёзном поговорите, о чём-то услышите, обменяетесь мыслями.
— Это правда.
— Что правда, то правда… — сказала Ватя и задумалась. Она любила город, и её тянуло туда, как и всех теперешних дочерей священников, которые учились в Киеве либо в гимназиях, либо в духовных школах. Все такие барышни страшно скучают в селе и мечтают день и ночь, как бы добраться до Киева или жить хоть не в Киеве, так поблизости, в каком-нибудь городе.
— У вас есть народная школа в селе. Вот бы вам стать учительницей в школе, тогда и работа была бы, — сказал Леонид Семёнович.
Сказал он это вовсе не потому, что очень сочувствовал народному просвещению. Ему до этого было безразлично, но это слово пришлось кстати.
— Мой папа не позволил бы мне быть учительницей. Правда, две мои близкие соседки и подруги стали учительницами в сельских школах, но, наверно, потому, что их отец очень семейный: у него пять дочерей. Эти две старшие зарабатывают себе деньги на одежду, а это уже большое облегчение для отца. Мне этого не нужно, потому что мы люди зажиточные…
Ватя чуть не проговорилась, что её батюшка имеет несколько тысяч карбованцев в киевском банке.
— Я помогаю маме по хозяйству, — говорила Ватя дальше, — потому что мама уже нездорова. Я и люблю домашнее хозяйство. А большей и лучшей деятельности не могу найти для себя в селе, хоть бы и хотела…
Ватя в душе чувствовала, что говорила это высоким тоном так себе, лишь бы говорить: она ни капельки не интересовалась никакой идейной работой и не искала никакой высшей деятельности. Но она заметила, что надо выразить такую мысль перед Леонидом Семёновичем, чтобы этим проявлением своих мыслей подойти под его вкус. Она ошибалась: и панич пел высоким тоном больше по новой моде; и у панича не было никакого идейного стремления, как и у неё его не было.
Тропинка дошла до плетня. Через плетень был перелаз: два толстых низких кола были вбиты по обе стороны плетня, а на них лежала дощечка, просунутая сквозь плетень. Она была прибита колышками. Длинный рядок молодых паничей и барышень начал прыгать через перелаз так ловко и быстро, как прыгают козы. Ватя и сама не знала, лезть через перелаз или нет: она остановилась и немного гордо посмотрела на перелаз.
— Это такие сельские ворота. В городе, наверно, таких причудливых калиток нет, — начала говорить к перелазу Ватя. И она сама не знала, на какую ногу ступить: держаться ли аристократическим тоном или держать себя просто и естественно — по-простому.
Ватя довольно долго постояла возле перелаза, а потом подумала: "Нет, надо лезть. Паничи теперь больше любят простоту…" И она схватилась рукой за кол.
Леонид Семёнович подхватил её под руку и помог стать на дощечку. Ватя перелезала через плетень как-то будто не умея, словно отродясь ещё никогда не перелезала через плетень. Леонид Семёнович ухватился обеими руками за колья, подогнул ноги и в одно мгновение перекинул свою лёгкую фигуру за плетень, в огород.
Все побежали по широкой плотине, обсаженной снизу вербами. По другую сторону плотины стояла мельница, словно притаилась за плотиной в молодых вербах и лозах. За мельницей на пригорке поднимала вверх свою высокую красную кровлю винокурня.
— А что, Антонина Григорьевна, куда пойдём заглядывать: в мельницу или в винокурню? — спросил Леонид Семёнович.
— Я имею больше охоты осмотреть мельницу, — отозвалась Антося, — в винокурне горилка, а я к горилке и не охоча, и не лакома до неё.
— Не станем же мы пьяницами, если побываем в винокурне, да ещё и от одного горилочного духа, — шутил Леонид Семёнович.
— Не знаю, как кто; но хорошо знаю, что я не стану, — отбивалась тоже шутками Антося, — по мне, если в винокурню, так и в винокурню.
— А вы видели на своём веку, как делают то добро, что горилкой зовётся? — спросил у Антоси один учитель.
— Отродясь не видела, хоть и хотела бы увидеть, — сказала Антося.
— Хоть и хотите, да не увидите, потому что теперь винокурня заперта, — сказала Ватя.
— А если она заперта, то возвращаемся назад. Мы уже совсем загулялись, — сказала Антося.
Но никому не хотелось возвращаться в душные комнаты. Все рассыпались по плотине, разговаривали и шутили. Солнце уже опустилось низко. На плотине под вербами был чудесный холодок. От воды несло сыростью, пахло тиной. Зелёные камыши на берегу будто дремали, заглядывая в воду своими лёгкими, как пух, наклонёнными кистями-верхушками. Длинные тени от верб протянулись чуть не до половины пруда. Горы, покрытые лесом, словно жар, пышали теплом и создавали необыкновенно эффектный контраст с противоположным затенённым берегом, откуда тянуло холодком и сыростью.
— Возвращаемся домой! Пора возвращаться! — сказала Антося и побежала назад по плотине.
За ней следом двинулась вся компания. Ватя, идя позади всех, рядом с Леонидом Семёновичем, задумалась.
"Какой чудесный вечер случился в моей жизни! Был ли хоть один такой вечер для меня? Ещё никогда я не чувствовала себя такой счастливой. Всё на свете стало красивым для меня. Везде весело, везде радостно. Вон пастушки гонят коров к воде, бегут, щёлкают кнутами, словно играют. Наверно, и им весело жить на свете. Вон девушки на берегу стирают рубахи и кричат, и выводят песни, аж эхо идёт между вербами. Верно, они счастливы. Может, такого другого вечера уже и не будет в моей жизни…"
Ватя искоса взглянула на Леонида Семёновича. Он шёл молча, задумался, уставив глаза в землю. Ему впервые пришла мысль о женитьбе. За весь университетский курс такая мысль не приходила ему в голову. То за учёбой, то за гуляньем ему некогда было об этом и думать. Теперь почему-то неожиданно эта мысль и дума возникла у него в голове вот тут, на плотине, среди зелёных верб, возле дремлющего берега, дремлющей в вечернем свете воды. Поэтическая обстановка, молодые барышни, поэтический вечер, наводящий на душу задумчивость, вызывающий думы, успокаивающий сердце, — всё это как-то против его воли тронуло в нём этот серьёзный вопрос. Он взглянул на Ватю и почувствовал, что её лицо, серьёзность и солидность почему-то навели на него серьёзную думу.
"Скоро будет конец моему учению; через год я буду доктором, выйду в свет, начну жить самостоятельной жизнью… Мне надо искать пару", — думал Леонид Семёнович, и он вспомнил всех барышень, которых знал и в Киеве, и по сёлам.
И ни одна из них не подходила ему в пару, не приходилась по вкусу. Ватя начинала ему нравиться, но Леонид Семёнович был сын практичного отца и, несмотря на свою шутливую натуру, думал и о приданом за своей будущей женой.
"Этот о. Артемий, если правда то, что люди говорят, очень денежный человек. Интересно бы знать, сколько у него тысячек спрятано в банке", — подумал Леонид Семёнович.
Эта мысль так заинтересовала его, что он чуть не спросил у Вати: "А сколько за вами дадут приданого?" Он едва удержал свой любопытный язык.
И Ватя, и Леонид Семёнович молча возвращались с гулянья и едва перекидывались несколькими фразами среди весёлого щебетания молодых барышень и паничей. Ватя заметила, что Леонид Семёнович стал словно не тот, каким был ещё час назад. В его душе начался новый момент жизни, только зародыш новой жизни, когда из молодого пустотливого парня начинает становиться мужественный, взрослый человек.
В саду под густыми старыми грушами и яблонями уже легла густая тень. Молодая компания перебежала его и рассыпалась на широкой прогалине перед домом, среди цветников. Тут ещё было совсем светло, тут вечер догорал последним отблеском на высоких грушах и яблонях. Всем не хотелось идти в комнаты; все словно ждали, пока умрёт последний свет вечера, пока тёмная ночь не поглотит последнего луча поэзии вечера в саду, в цветниках, на вольном свежем воздухе.
— А давайте-ка будем играть в кота и мышки! — крикнула на весь сад Антося. — Леонид Семёнович! Чего это вы задумались? "Становитесь в ряд, и будет лад!" Вы будете котом.
— Если котом, так котом, — отозвался Леонид Семёнович, — но если вы будете мышкой, то я боюсь…
— Чего? Что она вас укусит? — спросила Антося.
— Боюсь, что вас не поймаю, потому что вы очень прытки, — ответил Леонид Семёнович.
— Ну, от вас не убежит ни одна мышка.