Он знал, что этот пыл, приветливость и живость были в нём больше проявлением живости натуры и характера, а может, и нарочитого притворства, чем искреннего привета.
— А вот и Феодосия Семёновна! Здравствуйте! Поздненько-поздненько, нечего правду таить! — кричал о. Артемий писарше.
Писарша поздравила о. Артемия с именинницей и представила своего брата.
— А! Ваш брат! Леонид Семёнович! Очень рад, очень рад, что вы пришли к нам. Очень рад с вами познакомиться, хотя я уже будто бы знаком с вами, не видев вас в лицо, — говорил о. Артемий молодому студенту.
— А вот мой сосед, о. Порфирий, — представил о. Артемий, — а это моя дочь, Валентина Артемовна.
Стол в столовой уже был застелен. На конце стола уже стоял большой самовар, блестящий и лоснящийся, и парил под самый потолок. Ватя засыпала чай и из-за высокого самовара внимательно взглянула глазами на молодого Панасенко.
Панасенко был тонкий, довольно высокий, лицом немного похожий на сестру. Его лицо, будто заострённое внизу, с остренькой бородкой, с тоненькими губами, было немного странное, но круглый, выпуклый, высокий лоб с высокими бровями, тёмные, острые, проницательные и чуть насмешливые глаза сразу притянули к себе Ватины глаза. Она засмотрелась на высокие брови и не успела выйти из-за самовара. Молодой студент проворно и смело подбежал к ней и подал ей руку. Ватя едва успела поставить чайник на стол и закрутить кран самовара. Кипяток брызнул из-под крана, и мелкие капельки упали ей на руку и словно укусили, как блохи.
— Ой! — тихонько крикнула Ватя и едва удержала крик.
Леонид Семёнович подал ей руку и поклонился.
— Вот из-за меня вы чуть не обожгли себе руки, — сказал Панасенко, — простите меня, что я стал причиной этой беды.
— Да это невеликая беда! Мне эта беда нипочём: упали на руку две капельки, словно две спасовские мухи укусили, — отозвалась Ватя; и хотя её будто укусили две мухи, но она успела присмотреться, что у Леонида глаза весёлые и карие, хоть губы тонкие и сухие, а подбородок немного острый.
— Прошу же в гостиную к гостям, да и будьте нашими гостями! — сказал о. Артемий и сам повёл новых гостей в гостиную.
Из просторной гостиной через открытые в столовую двери не было слышно ни духу. Гости только что собрались, не познакомились, а некоторые были между собой и вовсе незнакомы; они сидели молча или разговаривали шёпотом, словно боялись говорить громко.
— Прошу садиться ближе к столу! — сказал о. Артемий писарше и поставил стул возле стола, близко к креслу, где сидела одна матушка, с которой писарша была знакома.
Писарша теперь нарядилась в новое шерстяное зелёное платье, ещё и повесила на шею шесть рядов хорошего толстого ожерелья. Стул стоял как раз на самом солнце. Писарша смело, без страха и колебания теперь шла на свет, как мотылёк. Она села, да ещё и отодвинула стул на самый круг солнечных лучей, потому что была уверена в том, что яркий свет не портит её, а ещё украшает. Её глаза словно говорили: смотрите, мол, матушки, какое на мне красивое зелёное платье! Лучше, чем на вас!
Феодосия Семёновна и в самом деле зеленела и краснела в пучках горячего света, словно куст калины с красными гроздьями ягод. Цвета были резкие, очень яркие, искристые, но не без эффекта.
О. Артемий представил писаря и Леонида некоторым незнакомым им батюшкам и двум сельским учителям-семинаристам. Писарь сел возле управляющего и начал с ним разговор. Молодые барышни Липа, Леся, Антося и ещё две их приятельницы сидели рядком в углу возле пианино. Леонид Семёнович поздоровался с ними: они были ему давно знакомы. О. Артемий поставил стул у стола рядом с писаршей, попросил сесть Леонида Семёновича и сам сел рядом с ним.
Леонид Семёнович, войдя в гостиную, очень удивился, увидев немалые ряды гостей на канапе и на стульях. Пока он был в столовой, ему казалось, что гостиная совсем пустая. Матушки сидели важно и даже с чванством и гордостью поглядывали одна на другую. Барышни и паничи столпились возле пианино в углу и разговаривали почти шёпотом между собой, словно боялись говорить громко, будто в церкви.
О. Артемий вскочил в гостиную, крикнул, загремел стульями, расхохотался и словно внёс с собой веселье, будто разбудил сонных, дремлющих гостей. Он начал крикливую беседу с Леонидом Семёновичем. Леонид Семёнович тоже был из крикливых, был даже немного шутник, любил похохотать и пошутить. Его шутки и штукарство порой переходили через край и были немного грубоваты, неуклюжи, даже иногда вульгарны, простоваты.
— А мы, о. Артемий, вот по дороге к вам чуть не опрокинулись, — начал Леонид Семёнович.
— Разве же вы приехали к нам? — спросил о. Артемий.
— Нет, пришли пешком, — сказал Леонид Семёнович.
— Разве можно, идя пешком, опрокинуться? Вот диво! — спросил о. Артемий.
— Вот так, как видите! Чуть не опрокинулись, да ещё и на мостике. Вот бы выкупались славно в грязи! Идём мы рядком через мостик сбоку, под перилами на мостике, а доски под нами шевелятся и прогибаются, словно клавиши на фортепьяно. Я ступил на край доски и чуть не шлёпнулся в болото, да как-то ухватился за перила, а сестра меня выручила: стала на доску с другой стороны и перевесила, словно в качели со мной играла, — говорил Леонид Семёнович и вместе с тем хохотал.
— Вот если бы на такой мостик наскочил губернатор! — сказал о. Артемий, поглядывая на писаря.
— То шурхнул бы под мост, а потом вылез бы; а мужики обтёрли бы полами ему сапоги да штаны, вот и всё. Вот что было бы! — отозвался Леонид Семёнович.
— И на этом был бы конец? — спросил о. Артемий.
— Нет, не на этом: потом он ещё загнул бы по отцу и матери честной громаде, и уж на этом был бы конец, — сказал Леонид Семёнович.
— Ой, наверно, не на этом! — отозвался писарь.
— Ещё была бы после того бумага, да ещё и крутая,— отозвался из угла о. Порфирий.
— Та самая бумага, что зовётся чубонаминалкой, — добавил Леонид Семёнович, — но от меня такой бумаги в волостную управу не будет. Это верно.
— И от меня такой бумаги не будет, хоть и я чуть не провалилась на мостике, — смело добавила писарша.
Матушки взглянули одна на другую: ишь ты! какая, мол, смелая!
Однако этот простой и весёлый разговор расшевелил гостей.
Весёлый о. Артемий своим камертоном задал тон, а Панасенко подхватил этот тон, и писарь уже подхватил этот тон, а писарша неожиданно подхватила дискантом, да ещё и затянула сверху. Гости стали смелее, расшевелились, начали под этот шум и гомон разговор. Отец Артемий дал весёлое направление в гостиной. Барышни даже осмелились выйти из-за пианино и пошли ходить по зале, взявшись под руки. Паничи пристали к ним сбоку. Не усидел на стуле и Леонид Семёнович. В гостиную вошла Ватя. Она была в это время очень эффектна в тёмном платье, осыпанном мелкими малиновыми крапинками и цветочками; кофта была обшита малиновым бархатом, при котором очень выигрывали её матовое лицо и тёмные большие выразительные глаза. Малиновые бархатные обшивки и вставки тянулись аж до плеч и очень подходили к цвету её полных выразительных губ. Её полненькая фигура, стянутая платьем, была видная среди других барышень, мелких и низеньких ростом.
Леонид Семёнович нехотя засмотрелся на Ватю. Он очень любил барышень и сразу умел уловить в каждой барышне те приметы красоты, которыми хоть понемногу оделила её мать-природа: будь то красота глаз, или красота красивых губ, или красота всей фигуры. Малейший след девичьей красоты не мог укрыться от его острых глаз. Он засмотрелся на чёрные, выразительные Ватины глаза. Их матовый блеск сразу задел его нервы.
Леонид Семёнович вдруг поднялся со стула и подал его Вате.
— Спасибо вам, Леонид Семёнович, — сказала Ватя, — рада бы сесть, да некогда. Пора приглашать гостей к чаю.
— Гости и сами найдут дорогу к чаю, а вы, Валентина Артемовна, позабавьтесь с нашими соседками. Видите, как они скучают: ходят да ходят, словно места себе не находят от скуки.
Вате этот тон показался не очень деликатным. Она улыбнулась, потому что не знала, что Антося, Леся и Липа были ещё раньше знакомы Леониду. Проворная не в меру и даже крикливая Антося отозвалась Леониду:
— Не думайте, что нас скука берёт! Нам совсем весело.
— И без меня вам весело? — спросил Леонид Семёнович.
— И без вас весело, а с вами ещё веселее, — громко отозвалась смелая Антося.
Ватя и другие барышни расхохотались. Антося выросла в селе и училась в местечке. Она очень была похожа на сельских девушек и манерами, и разговором, и шутками, потому что больше всего близко общалась с девушками и будто пропиталась их духом.
— Может, это вы только говорите мне комплимент? Если я навожу на вас скуку, то я готов убежать через эти двери в сад и спрятаться в кустах, — отозвался Леонид Семёнович и показал рукой на стеклянные двери, через которые был виден сад и цветник возле крыльца.
— По мне так и бегите! — крикнула Антося.
— О, не бегите! Вы весёлый человек, а наши гости без вас и вправду будут скучать у нас смертельно, — сказала Ватя.
— Если будете бежать, то мы попросим о. Артемия запереть двери да и спрятать ключ в карман или куда подальше, — шутила весёлая Антося.
— Аж в комод, — тихо отозвалась Ватя. Ватя словно заразилась весельем от Антоси и Леонида Семёновича. Она и сама стала как-то проворнее и веселее и вышла из своей обычной апатии и вялости.
— А тем временем, пока вы соберётесь запирать двери и прятать ключ, зовите, папа, гостей к чаю. Чай уже готов, — сказала Ватя, оборачиваясь к своему батюшке.
Не успел батюшка встать со стула, как в дверях гостиной появилась высокая, красивая и стройная фигура горобцовского школьного учителя, а за ним следом вошла его жена, хромая, тонкая, высокая и смуглая, как цыганка. Они поздоровались с хозяином и с некоторыми гостями. Учительша обернулась к столу и увидела возле стола на стуле будто ярко-зелёную писаршу. Она так и отскочила от стола и подалась назад. Писарша была весела и разговорилась с соседкой, но как увидела возле себя учительшу, то сразу будто онемела. И писарша, и учительша взглянули одна на другую и надулись. Учительша убежала аж на другой конец гостиной и села на стул за пианино между молоденькими барышнями. Ватя заметила этот манёвр учительши и улыбнулась. Заметили это и некоторые гости и тоже улыбнулись.
"Если бы я знала, что застану тут эту иродову писаршу, то никто не заманил бы меня сюда и калачом, — думала учительша, искоса поглядывая на писаршу.