Именно посреди плотины вода полилась через край, упала на плоский камень ниже плотины и брызгала фонтаном вокруг камня.
— Вода уже заливает Мартенков огород; вот-вот дойдёт до грядок картофеля! — крикнул один мужик.
И в самом деле, из Роси вода уже полилась в протоку, возле которой варили обед. Ещё час, и горшки стояли бы в воде, а печёный поросёнок и куры поплыли бы по течению. За вербами, в огородах, уже блестело тихое ясное плёсо, в котором отражались зелёные ветви. За Росью залитые ряды лоз едва выглядывали из воды.
О. Артемий покропил лотки и колёса. Заставки подняли. Вода хлынула на колёса. Колёса закрутились. Мельница загрохотала.
— Вот и оркестр к опере! — сказал Леонид Семёнович Вате.
Лишние люди разошлись; приглашённые на обед вошли в мельницу. Мастера поставили по углам длинного стола толстые пни и на них положили доски. Дед Яков попросил гостей садиться за столы на кладках. О. Артемий и паны сели с одного края стола; мастера и гости из крестьян уселись с другого края. Ватя села рядом с писаршей, а возле Вати примостился Леонид Семёнович. Рядом с ним сел мастер. О. Артемий посадил деда Якова и голову рядом с собой. Другие пайщики не садились за стол и распоряжались, ходя вокруг стола. Молодицы начали ставить тарелки, положили ножи и вилки. Вокруг стола по краям положили длинные рушники для вытирания губ и рук. Дед Яков нарезал целую гору ломтей хлеба, а Марченки и молодицы разносили и раскладывали их вокруг стола. Поставили бутылки с горилкой, наливкой и пивом.
Лесько налил чарку, взял в руки и начал приговаривать:
— Дай же бог, чтобы помол пошёл нам на руку, а нам и вам, мастера, пошли, боже, счастья и здоровья! А вам, батюшка, спасибо, что освятили мельницу и не погнушались нашим хлебом-солью.
Лесько выпил и угостил батюшку. Батюшка встал, произнёс небольшую речь и поздравил хозяев с новой мельницей. Чарка пошла по кругу. Сусана Уласовна вынуждена была выпить полчарки, чтобы хозяева не обиделись. Подавая чарку Вате, Лесько засмеялся.
— Меня обходите, — сказала Ватя, — пусть за меня выпьет панич: барышни горилки не пьют; не то что девушки.
— А может, хоть немножко пригубите: тут же все свои люди, чужих нет. Выпейте хоть полчарочки! — просил Лесько.
— Ещё напьюсь да и буду пьяная. Нет, пусть уж выпьет за меня панич, — отказывалась Ватя.
— Если панич, так и панич! Я до такого торга и пешком, — сказал Леонид Семёнович и, взяв чарку из Ватиных рук, выпил до дна, ещё и махнул чаркой вверх. Капли упали на стол.
— Это чтобы на слёзы не оставалось! — сказал Леонид Семёнович.
— Это добрый знак. Зачем людям эти слёзы, — отозвался дед Яков.
Все сидели молча. Мастера и рта не раскрывали. Разговаривали только о. Артемий и Лесько. Подали на закуску варёную рыбу, а после рыбы — борщ. Чарка снова пошла вокруг стола. Все повеселели, стали смелее и разговорились. Мастера и крестьяне перестали церемониться и тоже начали тихо разговаривать. Все говорили, что-то рассказывали, и один другого не слушал, а вёл своё. Матушка только пробовала каждое блюдо и не ела. Ватя чувствовала, что от радости у неё пропал аппетит. Леонид Семёнович был голоден и без церемоний уплетал борщ, аж за ушами трещало. Когда подали печёного поросёнка, он даже засучил рукава по-простому.
Ватя, взглянув на него, и сама разохотилась и начала строить из себя простую девушку. Она тоже засучила рукава, положила на тарелку кусок поросятины с начинкой и принялась есть будто с большой жадностью. Но она притворялась: аппетит у неё совсем пропал. Она и забыла, что сидит в мельнице за одним столом с мужиками, с какими-то мастерами. Оригинальность картины, хорошая, ясная, весёлая пора, разговор молодого панича — всё это развлекло и развеселило её. Она посвежела лицом от любви.
— А вы на вакациях таки хорошо пополнели, — обернулась Ватя к Леониду Семёновичу и посмотрела ему прямо в глаза.
Леонид Семёнович и в самом деле пополнел. Щёки стали наливаться. Красивый лоб с высокими бровями, незагорелый и блестящий, белел в сумраке. Леонид Семёнович возмужал, выправился и будто немного подрос.
— Целые вакации бью баклуши без работы. Хочешь не хочешь, а поправишься. Вот поеду в Киев, так придётся захиреть, похудеть и измождиться от работы, — сказал Леонид Семёнович.
— Вы счастливы, что у вас есть работа, да ещё и научная. А я бы тоже работала над наукой, да беда в том, что женских курсов нет, — сказала Ватя.
Это она сказала так себе: она не очень любила науку; и если бы даже эти курсы были, она бы на них не пошла.
— Так можно и дома завести курсы, если вы любите науку, — сказал Леонид Семёнович.
— Каким образом? — спросила Ватя.
— Накупите книг, да побольше научных, и учите их понемножку, потихоньку. Но, сказать по правде, и нам не очень нравится налегать на науку. Уж слишком её у нас много. Я бы любил науку, если бы её было вдвое меньше. Разве мало у нас таких, кто работает над наукой ради куска хлеба, а не ради науки. Как вам нравится этот обед, эта обстановка? — спросил Леонид Семёнович.
— Сказать по правде, я впервые обедаю, сидя на лаве с простыми людьми… Мне это кажется очень оригинальным, и потому мне нравится. Мне всё кажется, что я сижу в опере, что это на сцене играют какие-то роли мастеров, мельников. Вон, смотрите, как в тех оконцах под помостом внизу мелькает быстрая вода! Как это выходит театрально. Настоящая декорация! Чисто сцена в театре!
Леонид Семёнович взглянул перед собой. Под помостом и в самом деле было видно через два оконца внизу, предназначенные для валов, как вода быстро бежала, булькала, подпрыгивала, словно одна волна догоняла другую, играла, бегая наперегонки и наперерез.
— Вы, наверно, любите театр? — спросил у Вати Леонид Семёнович.
— Очень люблю. Когда бываю в Киеве, то со своими знакомыми непременно хоть раз бываю в театре, — сказала Ватя и начала разговор об артистах и артистках.
"Вот уж дело идёт к тому, что и сестра моя, сельская писарша, ещё заговорит о театре и об артистах", — подумал Леонид Семёнович, уплетая поросятину.
Молодицы сновали, принимая со стола замазанные тарелки и ставя на стол чистые. Панас Марченко, стройный, чернявый, длиннолицый, с чёрными глазами, распоряжался, ходил вокруг стола, наливал в чарки горилку, в стаканы пиво. Разговор становился всё громче. Старый мастер, сидя рядом с Леонидом Семёновичем, рассказывал ему, где он ставил мельницы и как ставил; но Леонид Семёнович почти не слушал его. Дед Яков, выпив несколько чарок горилки, покраснел лицом. На нём была тяжёлая свита. Пот аж катился потоками по его щекам, потому что в мельнице стояла духота.
После жаркого молодицы подали узвар. Ватя набрала себе в тарелку узвара и ела будто с большим вкусом; но это у неё выходило очень наигранно. Обед приближался к концу. Всем было душно, все аж млели от духоты. О. Артемий взял чарку и поднял вверх.
— Дай же бог, чтобы ваша артель была мирная и жила в согласии и мире, не так, как та, что держит старую мельницу, — произнёс о. Артемий.
Все засмеялись. Все знали, какая смута, какие споры творились между пайщиками старой мельницы, которые только тем и занимались, что спорили да судились.
— Нет, у нас такого не будет! Мы люди мирные, — отозвался Лесько.
— Дай бог! — сказал писарь. — Тогда и нам в волости будет меньше работы.
О. Артемий встал из-за стола и поблагодарил хозяев. Все зашевелились и поднялись. Ватя и Леонид Семёнович тоже встали и вышли из мельницы.
— Пойдём посмотрим на плотину! — сказал Леонид Семёнович Вате. — Тут такая духота, что и дышать трудно.
— Пойдём пройдёмся, потому что я очень засиделась на жёстких мельничных креслах, — сказала Ватя и засмеялась.
Они пошли по плотине, ступая с самого краешку по сухой полосе глины и песка. Посреди плотины вода промыла канавку, в канавке стояла вода. Леонид Семёнович быстро перескочил через воду и подал Вате руку. Она ухватилась за его руку и лёгко тоже перескочила. Оба они перебежали плотину и выбежали на пригорок, а потом вышли на ровный луг. Луг стлался, как скатерть, вдоль берега извилистой реки, а по другую сторону реки стояли кручи и горы. Ватя и Леонид пошли по зелёным лугам, забыв, что о. Артемий и Сусана Уласовна ждали их на крыльце мельницы. Луга вились в низине. И панич, и барышня пошли тропинкой за лозами и исчезли из глаз.
Ватя была необыкновенно рада, оставшись наедине с Леонидом Семёновичем. Она чувствовала его горячую крепкую руку под своей рукой и была готова идти с ним далеко, была готова гулять хоть до вечера. Пробыв долго в селе и давно не видев барышень, Леонид Семёнович был рад поговорить с Ватей и поухаживать за ней. Он разговаривал с большой охотой. Вате показалось, что его разговор теперь был искреннее; в разговоре проявилось больше расположения к ней, чем прежде. Она так желала услышать от него слово любви, слово о любви… Время было таким благоприятным. Солнце будто радостно смеялось. Вода млела в берегах синими красками. Вате хотелось говорить о любви, о своих горячих чувствах, говорить и упиваться этой сладкой беседой без меры, без края. Тихая по натуре, неповоротливая и будто равнодушная, она таила в своём сердце пылкие чувства, таила сердце горячее, как горячо и жгуче было то солнце, что обливало её огнём в безветрии.
— Какой здесь простор на этих ровных лугах, между полукругами гор! Какое красивое место! — говорил Леонид Семёнович.
Ватя и не взглянула на те луга, словно их и не видела. Она только слышала его голос, звонкий, аж немного резкий, и молчала.
— Вы говорили, что вас скука берёт в селе. Теперь и я, пробыв два месяца в селе, хорошо понял, что вы говорили правду. И меня уже скука берёт, хоть я и вырос в селе, а мой батюшка из простых крестьян. Как встречусь с образованным человеком, так у меня аж душа радуется. Отбился я от села… — говорил Леонид Семёнович.
Ватя только теперь начала внимательно прислушиваться и улавливать смысл в его разговоре.
— И я не люблю села. Я по своей натуре городской человек. В городе меньше хлопот: нет там этого хлопотливого сельского хозяйства, этих противных полей, овец, свиней, кур, гусей, — сказала Ватя.
— Зато в городе кони добрые, хоть нет волов и овец, — сказал Леонид Семёнович.
— Вот коней я люблю, да ещё хороших, быстрых. Я люблю быструю езду, так, чтобы кони летели, как птицы, чтобы аж дух захватывало, — сказала Ватя.
— Батюшка вот дал мне, чтобы наведаться к сестре, пару рабочих кляч, и я насилу дотащился до Горобцовки.