А от сетки они только отскакивают, и ничего им не делается.
— Здравствуйте, дедушка! — запыхавшись, говорите вы.
— Здоров, здоров! — говорит дед Махтей.
— Пойдём, дедушка? — робко спрашиваете вы, и так вам хочется прямо в самую душу деду вскочить. — Пойдём? Ох, и патьпадёмкали, когда я с папой с сенокоса ехал! Штук сто! Вот патьпадёмкали!
— Патьпадёмкали, говоришь?
— Ой, дедушка! До сих пор аж в ушах звенит!
— Звенит, говоришь?
— Ох, и звенит! Штук сто!
— Сто, говоришь?
— А может, и целая копа?
— Копа, говоришь? А что больше — копа или ^ сто?
— Копа, дедушка, больше! Копа, если яиц, то полнёхонькая корзина!
— А если сто?
— А если сто... Если сто? То это, наверное, если яиц, то
только на яичницу.
— Ишь как! Очень много патьпадёмкали? В клетку не
влезут!
Так мы не всех ловить будем!
— Ага! Ну, тогда, наверное, пойдём. А я думал, что целую копу нужно ловить, да и испугался! А если можно не всех, тогда пойдём!
Ну, тут уже начинается такой прыжок, что Бровко начинает и сам прыгать, и вот вы уже на сене возле хлева верхом на Бровке сидите и того Бровка щекочете.
— Не балуйся, — говорит дед, — а то ещё укусит!
— Не укусит! — шлёпаете вы и кувырком летите вместе с Бровком с сена на спорыш.
— Ну, собирайся, пойдём! — бросает дед.
— А вы, дедушка, то, что "сюр-сюр", взяли?
— Взял!
— А дайте я сюркну! Один только раз!
— Пойдём, пойдём! Потом сюркнешь!
Пошли...
Ну, ещё раз:
"Вечер.
Ночь..."
Собственно говоря, вечер уже миновал, и уже самая ночь!
Я не буду ни у кого спрашивать, что такое украинская ночь, потому что ещё сто с лишним лет назад Николай Васильевич Гоголь спрашивал всех:
— "Знаете ли вы украинскую ночь?!" И тут же с грустью укорял всех:
— "Нет, вы не знаете украинской ночи!"
Так это же было больше ста лет назад!
А за эти сто с лишним лет, я думаю, вы уже присмотрелись и знаете, что оно такое — украинская ночь!
Так что, по-моему, объяснять лишнее.
Если бы теперь я шёл той ночью с дедом Махтеем перепелов ловить, я бы обязательно смотрел на деда и думал:
— Да не выкручивайтесь, дедушка, не выкручивайтесь, потому что поёт у вас душа, ей-богу, поёт:
Ночь какая, господи, лунная, звёздная,
Видно, хоть иглы собирай...
— А когда ваша, дедушка, душа эту песню пропоёт, вы немного задумаетесь, тяжело про себя вздохнёте, а потом снова в душе вашей, дедушка, срывается:
Месяченьку бледнолицый,
За тучу лучше бы ты спрятался,
Не свети, ведь уже нет
Той, с которой я любился...
Но не о том мне той ночью думалось, не о том гадалось! Самое главное, что меня интересовало:
— Будут ли патьпадёмкать? И целая ли копа патьпадёмкает?
Только вышли за село мимо старой груши, что над дорогой стоит, свернули на межу, как вот один:
— Пать-падём!
— Пать-падём!
За ним второй, а там ещё, и ещё, и ещё!
— Ага, дедушка, слышите?
— Слышу!
— А копа будет?
— Две копы!
— Аж две? Ого!..
Проходим далеко, далеко межой. Аж за могилу. А справа и слева стена озимой пшеницы. А на меже ромашки, и молочай, и чабрец, и колокольчики...
Тут уже дед Махтей останавливается, вытаскивает из корзины сетку.
— Держи, — говорит.
Я держу с одной стороны сетку, а дед Махтей её разворачивает, расправляет.
— Заноси!
Вот мы с дедом заносим сетку и натягиваем её на пшеничные колоски у самой межи.
Дед тогда вытаскивает манок и начинает:
— Сюр-сюр! Сюр-сюр! Сюр-сюр!
Тихо. Дедушка снова:
— Сюр-сюр! Сюр-сюр!
И вдруг слева, словно молотком:
— Пать-падём!
— Сюр-сюр!
— Пать-падём!
И на каждое дедово "сюр-сюр" — всё ближе, всё ближе нервное "пать-падём".
Уже слышно и жадно-страстное:
— Ха-вав! Ха-вав!
А за ним сразу и боевое:
— Пать-падём!
Вот-вот уже близенько он! Уже слышно, как шелестит пшеница, уже его "ха-вав" и "пать-падём" будто у самого вашего уха!
— Ха-вав!
Он уже под сеткой! Уже я его вижу! Я вижу, как вертит он головкой туда и сюда, как на ножки поднимается, ища волшебную соблазнительницу!
— Ха-вав!
Дед Махтей молчит, он тоже уже его видит, он любуется этим влюблённым перелюбцем.
— Ха-вав!
Дед Махтей вдруг хлопает в ладони и встаёт. Перепуганный любовник срывается, бьётся головой о сетку и запутывается.
-Ага, парень, — улыбается дед Махтей, выпутывая серенькую перепуганную птицу из сетки. — А будешь к чужим молодицам, запыхавшись, бегать? Будешь в гречку прыгать?!
Есть один!
Он подпрыгивает в клетке, бьётся головкой о мягкую сеточку и снова падает на дно.
Я не знаю, у кого сильнее трепещет сердце — у перепуганного перепела или у меня?
— Да не прыгай, дурненький, не прыгай! — уговаривает перепела дед Махтей и прикрывает клетку свиткой. И снова:
— Сюр-сюр! Сюр-сюр!
И снова где-то аж в гречке:
— Пать-падём!
И второй уже в клетке... И третий!
Я смотрю на небо, а оно глубокое-глубокое и синее-синее, а звёзд-то тех, звёзд! Сколько же коп тех звёзд на небе?
В глазах у меня что-то будто легонечко свербит, я кулаками протираю глаза и сладко-сладко зеваю. И едва-едва слышу, как дед Махтей говорит:
— Э, парень, заснул!
А потом окутывает меня что-то тёплое. Это дедов пиджак. И я уже не слышу ни "ха-вав", ни "пать-падём". И только уже под утро, когда очень-очень не хочется из-под дедова пиджака вылезать, слышится:
— Вставай, сынок, вставай! Домой пойдём! Там досыпать будешь!
Выскакиваю из-под пиджака к клетке, а там аж семь!
— Ого!
— Ну, пошли, сынок, пошли...
С ружьём охотятся на перепёлок осенью, когда уже просо кланяется хозяину полными кистями пшённой каши, а вокруг проса, куда глаз бросишь, — одни стерни да копны, да скирды...
Вот тогда на просянище с собакой интересно настрелять полнёхонький ягдташ перепёлок...
Сыты они тогда очень...
Они заплывают тогда жиром и, когда вы их ощиплете, перед вами не птица, а комок масла.
Когда охотитесь на перепёлок с вашей собственной собакой, это высшее наслаждение.
-— Пиль!
— Бах! Есть!
— Пиль!
— Бах! Есть!
Так что вы имеете полное право потом всем говорить:
— За какой-то час-полтора мой Ральф подал мне шестьдесят семь перепёлок! Едва успевал.
— Пиль!
— Бах! Есть!
— Пиль!
— Бах! Есть!
Вот собака! Ах, и собака же!
Когда вы придёте с охоты домой и принесёте шестьдесят семь перепёлок, не забывайте двух правил после перепелиной охоты.
Первое: обязательно почистите ружьё!
Второе: не объедайтесь!
1946
ЛОСЬ
Лось, или лесная корова, водится большей частью по лесным просторам северной части нашей Родины — Советского Союза.
Забредает он иногда и в центральную часть, доходит до Белоруссии и до украинского Полесья, но очень и очень редко.
Однажды поднялся было шум, что под Киевом, в Пуще-Водице, видели в лесу лося.
Собрались местные охотники, позаряжали ружья жакановскими пулями, догнали того лося, окружили, — к нему, а он не очень-то и убегает, а просто идёт на охотников и мычит...
Оказалось, что самая обыкновенная корова, да к тому же ещё и яловка, в лесу заблудилась.
В Киеве одного лося я сам видел, но не целого лося, а одну только голову, но об этом немного позже.
Лось называется ещё "сохатым".
Почему он так называется, я доподлинно не знаю, но, очевидно, потому, что когда-то, в давние-давние времена, когда мамонтов в четырёхлемешный плуг запрягали, то лоси тянули только соху.
Лось — зверь очень здоровый: взрослый самец иногда весит больше тонны.
Значит, добыть лося — не только гордость, а пудов с полсотни хорошей говядины (или лосятины), не говоря уже о шкуре, копытах, хвосте и рогах.
А рога у лося огромные и разложистые — гребней из них можно наделать, ну, может, не вагон, а таки немаленько.
Охотиться на лося — дело очень прибыльное, поэтому мы и взялись рассказать о способе этой охоты, хоть на Украине лоси и не водятся.
А может, кто и заинтересуется, бросит такое невыгодное дело, как, например, заведовать продбазой или продмагазином, да и подастся в северные лесные просторы:
— Подамся, — мол, — на лосей! И сам прокормлюсь, и жену с детками обеспечу.
Для таких это и пишется.
Что нужно для охоты на лося?
Прежде всего, ясно, ружьё. Можно винтовку или карабин, можно штуцер, можно и простую себе двустволку, но патроны должны быть с жакановскими пулями. Дробью лося не свалишь.
Обязательно — лыжи, потому что охотятся на лося зимой да ещё тогда, когда снег возьмётся "настом", то есть покроется такой себе, будто ледяной, корочкой. Лыжи тогда не проваливаются в снег, а легко плывут поверх снега, — по этой корочке-насту.
Пищи месяца так на два, потому что охота, как вы потом увидите, требует немалого времени.
Большенькую бочку, чтобы в ней можно было засолить пудов с пятьдесят лосятины.
— Пудов с пять соли!
В наши времена уже нужно брать и коротковолновую радиостанцию.
Да вот, наверное, и всё.
Понятно, конечно, что одеваться нужно как можно теплее: кожух, шапка, тёплое бельё, тёплый костюм, а на ноги унты или пимы, простые валенки вряд ли выдержат такой поход.
Так вот собрались и говорите жене и детям:
— До свидания! Отправляюсь на лося!
С тем, значит, грузитесь в вагон и едете на север: можно в Архангельский край, можно и в Вологодскую или Кировскую область.
До областного центра вы не езжайте, потому что в самом областном городе лоси не водятся, они на периферии.
Лучше всего выходить на какой-нибудь небольшой железнодорожной станции, среди дремучего, бескрайнего леса.
Вышли.
Неужели нужно вас ещё учить и тому, как приладить все эти причиндалы: бочку, соль, пищу и т. д., чтобы они тоже за вами ехали?
Понятное дело, что на подводу тут рассчитывать нечего, значит, нужно уметь смастерить узкие-длинные саночки!
Топор, товарищи, топор не забудьте! И нужный метраж верёвок! И гвоздки!
Оборудовав всё как следует, надевайте лыжи, запрягайтесь в саночки и на лыжах весело и прытко выбегайте в лес...
И бегите себе на лыжах: всё лесочком, всё лесочком.
Если повезёт, то дня через два-три наткнётесь на лосиные следы...
Тут уже вас охватит охотничье волнение и подъём вашего охотничьего духа, и вы покатите, покатите, покатите по лосиному следу...
Чем дальше будете бежать, вы будете замечать, что следы всё свежеют, свежеют, свежеют...
Внимательно вглядывайтесь вперёд!
И вот через поляну, проваливаясь в снег и положив на спину свои огромные разложистые рога, тяжело мчится "сохатый".
Он услышал вас, потому что зверь он очень сторожкий и осторожный, и когда по ветру, то он чувствует ваше присутствие за несколько километров.
Вы — за ним.
Лось бежит, пробивая своим тяжёлым телом наст и проваливаясь в снег аж по брюхо, а вы мчитесь легко и плавно, потому что вы не такие тяжёлые, как он, и вы же на лыжах, а он — босиком, без лыж, потому что на его четыре копыта лыж ещё не изобретено.
То ничего, что лось оставляет вас позади километров на 15-20, вы из-за этого в отчаяние не впадайте, а весело и уверенно идите по его следам, потому что победа всё равно будет ваша!
А какое наслаждение бежать на лыжах густым-прегустым лесом, что протянулся далеко-далеко аж на тысячи километров!!
Перескакивают с ветки на ветку белочки, срывается с густой ёлки глухарь, пищит рябчик, прижимаясь к стволу, чтобы его незаметно было (мимикрия!), шарахается в сторону перепуганная росомаха, плотнее прижимается от страха к своей лапе в берлоге медведь.
А вокруг сказочные одежды — снежным слоем украшенные ветви деревьев, а пеньки стоят с высоченными на них ослепительно-белыми шапками, словно встречают вас старинные бояре во фантастических владениях царя Берендея.
Так и кажется, что вон из-за того ствола толстенной ели выйдет нежная Снегурочка и тихо-тихо поприветствует вас:
— Челом тебе, охотничек-стрелочек! Ни пуха тебе да ни пёрышка!
А вы мчитесь, а вы мчитесь, а за вами сани, а на санях бочка, и топор, и верёвка, и соль...
Идет он густою тайгою,
Где пташки одни лишь поют.
Не весь путь до победы над лосем, конечно, будет так весело, потому что человек — есть человек, значит и вы, разумеется, через две-три недели почувствуете усталость, но ведь, я думаю, вы уже чувствуете, что и лось притомился, потому что следы его всё глубже, всё тяжелее.
Подбодритесь, — вот-вот победа!
Вы уже видите, как переутомлённый зверь хватает языком снег и всё чаще, всё чаще он его хватает.