поднимаются и летят!
Вы стреляете "в белый свет, как в копеечку", садитесь, рвёте нательную рубашку и перевязываете колени и локти!
А потом уже потихоньку идёте домой.
И представьте себе, что дрофы, как правило, срываются и летят всегда именно тогда, когда вам осталось проползти всего не больше одного-двух метров.
Характер у них такой!
Вы, ясное дело, не поверите, но однажды я таки убил дрофу.
Убил, не подкрадываясь, а просто так — выстрелил да и всё!
Небольшой, так с десяток, табунок дроф, вижу, летит и садится на свёкле...
Я бродил с ружьём в степи, охотился на перепёлок, а в запасе было у меня несколько патронов с крупной дробью.
Перезарядив свою централку, пошёл я против ветра по свёкле к тому месту, где сели дрофы.
Было это в августе, дул небольшой ветерок.
Свекольная ботва была высокая и лапистая, ветерок по ней тихонько лопотал, я медленно и потихоньку шёл, и дрофы меня подпустили, потому что, очевидно, шум моих шагов заглушало лопотание ботвы. Поднялись они недалеко, метров за сорок, — я выстрелил, и — о радость! — одна из них камнем на землю.
Подбежал — есть!
Я не скажу, чтобы это был дудак, весом в целый пуд, это был не дудак, а скорее — дудочка, и до пуда ей было очень далеко.
А всё-таки — дрофа! Настоящая дрофа!
Домой я ехал гордый, с вокзала до квартиры шёл гордый, а как вошёл в хату, ни на кого и не смотрю.
Домашние все спрашивают:
— Что за птица? А я сквозь зубы:
— Что? Дрофа! Не видите, что ли?! Узнали родственники, знакомые, товарищи.
— Правда, что дрофу убил?
— Убил!
— Когда же на дрофу?
— Да заходите, — говорю.
Подсчитал я, сколько на дрофу придёт, — вышло человек двадцать. Я и говорю жене:
— Знаешь, — говорю, — что? Не поместятся все они у нас! Отдам я дрофу, пусть там приготовят, а мы все туда пойдём да и посидим, дрофы поедим!
— Хорошо, — говорит жена, — хлопот меньше! Я так и сделал. Отнёс дрофу. Куда, — спрашиваете, — отнёс? Не скажу, потому что и вы туда ходить будете! Принёс дрофу и прошу:
— Приготовьте, пожалуйста, на завтра!
— Дрофа? Э, нет! На завтра не выйдет, потому что нужно на двое суток в землю закопать, потом — сутки в уксусе вымачивать, а потом уже жарить! На субботу как раз и выйдет.
— Ну, хорошо! — говорю.
Оповестил я всех, что дрофу будем есть там-то и там-то, в субботу.
Собралось есть ту дрофу двадцать восемь человек.
А я ещё раз говорю, что моей дрофе до пуда было очень далеко!
Да и хватило бы для такой компании и дудака весом в пуд?!
Поели дрофу, съели ещё индейку и гуся (это уже домашние птицы), и салата оливье порций с пятнадцать съели, было там ещё и де-воляй, и карский шашлык!
Разнообразной там было, одним словом, дичи!
Поздравляли все меня со счастливым полем, кричали, чтобы мне и дальше не было "ни пера ни пуха", а потом пели.
Наутро дома были долгие разговоры, но уже больше не о дрофе, а о квартире, о дровах, о ботинках для дочери.
Разговоры закончились сентенцией примерно такого содержания:
— Да доколе же я и зимой в летнем пальто ходить буду?
— Да ты же сама понимаешь: дрофа! Не часто она попадается!
— Дрофа?! — перебивают вас. — Дрофу человек на зиму в тёплые края провожает! А у некоторых людей жена зимой мёрзнет! Разница! Ну, взял бы да случайно и промазал, если уж она такая редкая птица!
— Да я же подстрелил случайно! Разве я хотел, что ли?
— Слава богу, что не часто она попадается, — снова перебивают вас.
А уж Николаю Ивановичу, который ту дрофу вам lege аrtis* (* По-искусному (лат.).) готовил, при встрече вы говорите:
— Дрофу, значит, два дня нужно в земле держать перед тем, как жарить?
— Не меньше! — отвечает Николай Иванович. — Тогда она избавляется от специфического, не очень приятного запаха!
— Слушайте, — говорю, — Николай Иванович! Если во второй раз когда-нибудь принесу я вам дрофу готовить, держите её в земле не два дня, а месяца два!
— Не выдержит, — сгниёт!
— Вот и хорошо! Не так много я зарабатываю, чтобы дроф есть.
1946
ДИКИЙ КАБАН, ИЛИ ВЕПРЬ
Отчего оно так: когда говорят "дикий кабан" — так не страшно, а как — "вепрь", так уже и мороз будто по спине и волосы на голове шевелиться начинают?
Наверное, само слово "вепрь" — страшноватое, — какое-то такое, будто с большими клыками и угрожающе хрюкает...
— Вепрь!
На Полтавщине, недалеко от славного города Гадяча, есть село Веприк, — хоть оно и не взрослый "Вепрь", а только маленький, только ещё "Веприк", но я думаю, что колхозникам там, наверное, всё время страшно, — а ну как возьмёт маленький "Веприк" да в большого "Вепря" и вырастет? Что тогда?!
Самый страшный дикий кабан — "одинец", — это закоренелый хряк-индивидуалист, старый опытный хрячище, который прибивается к табуну только тогда, когда свиньи свадьбу справляют.
Он тогда своими страшными клыками разгоняет хряков-парубков, все его рушниками перевязывают, он сидит, хрюкает и чавкает, как когда-то пан-помещик на свадьбе у своих крепостных, и ему, как и бывшему хряку-помещику, принадлежит право "первой ночи".
Дикие хряки-одинцы, которые называются ещё за свои огромные страшные клыки — секачами, выкармливаются в настоящее страшилище, сильное и лютое.
Собак они своими клыками одним ударом секут на бефстроганов, а охотник, как увидит секача, сразу берёт на мушку или дуб, или грушу и сидит там тихий, как горлица.
А потом уже всем и рассказывает после четвёртой стопки:
— Секача вчера стрелял! Иду, знаете, камышом, вдруг слышу, что-то сопит! Смотрю, а оно как гора! Я сперва подумал, что паровоз обтекаемой формы сошёл с рельсов и по болоту катит. Пригляделся — а оно секач! Я, конечно, не растерялся, — в левом стволе у меня жакан, — я его в лоб как жахну, — а он только головой покрутил, пуля отскочила да недалеко от меня и упала. Только немного сплющилась! Я не растерялся... А когда я вообще растеряюсь, скажите? Да... Я не растерялся да сразу за финку, да к нему! Размахиваюсь, а он мне и говорит:
"Слезайте, говорит, дядька, с дуба, чего вы туда залезли?" Да... Я, конечно...
— Стой-стой! Что ты буровишь? Кто говорит? С какого дуба?
— Да не перебаранчай! Я к нему с финкой, ударил его под левую подмышку, как раз против сердца! "Ага, — кричу, — попался, — кричу, — веп-п-пиррр. Не из таких, — кричу, — я, чтобы секачей бояться!" Да на него верхом! Сел верхом и держусь за ветку! А он мне снова: — "Да слезайте, — говорит, — дядька, кабан в Филиппову балку побежал!" А я ему:
"Слезай, говоришь?! Не слезу, пока, — кричу, — не прикончу тебя тут!" А он мне: "Я, — говорит, — веп-п-пиррр се-се-се-ка-ка-кач..."
Тут уже подходит хозяйка:
— Может бы, — говорит, — вы, Стратон Стратилатович, прилегли немного?
— Не слезу! — кричит Стратон Стратилатович. Потом уже берут Стратона Стратилатовича под руки и кладут на диван.
А он и на диване ещё добивает секача:
— Не слезу, — кричит, — пока не прикончу! И так-таки никто и не узнал, слез Стратон
Стратилатович со страшного вепря-секача или до сих пор держится за ветку.
Секач — страшный зверь, так что и после четвёртой стопки не очень-то слезешь...
Почему мы всё время говорим о вепре-одинце, секаче?
Потому что мы — охотники, мы люди храбрые, и если уж идти на дикого кабана, то идти на такого, чтобы было чем и похвалиться, да и показать было что...
Представьте себе на стене в вашем кабинете этакенную секачью голову со страшными зубилами-клыками!
Слава не только вам, но и всему вашему роду-племени.
Ясное дело, что, охотясь на секача, можно мимоходом с десяток меньших кабанов или свиней настрелять, но главная ваша цель — секач.
Поросят не бейте.
Убить поросёнка — это всё равно что застрелить на озере утёнка, который ещё и в колодочки не выбился.
Это — шокинг для настоящего охотника.
Секач, несмотря на свой немалый вес и короткие ноги, очень прытко бегает.
Рассказывал мне как-то приятель-охотник, очень опытный охотник и на птицу, и на зверя, как секач бегает.
Кузьма Демьянович — моего приятеля зовут.
— Охотились мы компанией в Бабьей балке, — начал Кузьма Демьянович... — А Бабья балка подходит с того края к глубоконькому провалу... Вдоль балки — лес. За провалом начинается болото, поросшее камышами, а дальше — речка. Охотились мы на зайцев, лисичек, — что попадётся, одним словом. Был с нами и местный дедок-охотник. Прошли мы балку, подошли к провалу, сели на бугорке, закурили, отдыхаем. Красота же какая, куда глаз кинешь! Камыши, между ними кое-где озерца, а за камышами серебристо-голубая лента речки... По ту сторону речки — лесочек... Возле лесочка — хуторок на три хаты... На пригорке возле хутора овечки пасутся... Слышно, как на хуторе девушки "Черноморца" выводят:
Вывел меня босую,
Да и спрашивает.
— Есть ли мороз, девушка,
Или не-е-е-ет?
Смотрел бы и не насмотрелся... Слушал бы и не наслушался...
Сидели, слушали, пейзажем любовались.
И вот местный дедок и говорит:
— А в этом, — говорит, — болоте табун диких свиней есть! И секач тут здоровенный бродит.
— Мы все, — говорит Кузьма Демьянович, — аж поподскакивали!
— Где?
— Да вот тут в болоте!
— Да неужели? — мы к нему. — А видел их тут кто-нибудь?
— А почему ж не видеть? Видели! А сколько они у нас огородины да свёклы попортили... Я сам секача видел, — пудов на пятнадцать, если не больше! Страшный зверь!
— Ну, вы же понимаете, — вёл дальше Кузьма Демьянович, — что мы сразу же решили пройти болото, может же таки посчастливится наткнуться на табун свиней. Было нас шесть человек. Решили так: я, как самый старший, — мне уже тогда пятьдесят шестой пошёл, — так я пройду от провала вглубь камыша и тут буду себе ждать, а остальные — с той стороны зайдут и будут идти ко мне один от другого метров на тридцать-сорок.
Загонщиков у нас, как видите, не было, — мы сами, мол, и за загонщиков, и за стрелков. Дедок не захотел с нами идти: "Боюсь!" — говорит. Пошли мы в камыш, а дедок спустился в балку: "Может, — говорит, — где зайчика вспугну". Вошёл я в камыш, прошёл немного, стал, осматриваюсь. И правда, будто какие-то тропки в камыше — сюда и туда идут. Не врал, видать, дедок, — сам я себе подумал... Прошёл ещё немного дальше в камыш, выбрал такую себе небольшую вроде полянку, стал, прислушиваюсь... Не слышно ничего... Шелестит только камыш, да иногда где-то сбоку зашуршит болотная крыса. И снова тихо. Долгонько я стоял, уже пора бы и товарищам подойти, а их всё нет да нет. Я, правду сказать, задремал немного. Стою, дремлю! Как вдруг что-то будто шелеснёт камышом да как хрюкнет, — так я как подпрыгну! Подпрыгнул — и кручусь на месте, не знаю, куда бежать! А оно во второй раз — как хрюкнет! Так я как рванул из камыша и выскочил как раз напротив провала...