У людей глаза смотрят, а буркалы у браконьера — бегают.
Сердца у браконьера нет. Вместо сердца у него мешочек из мышц.
Мешочек этот у него специально для того, чтобы очень сильно колотиться, когда кто-нибудь тюкнет.
Вот это и есть — браконьер.
Так ещё раз говорим: дикая коза помогает выявлять среди людей вот таких выродков-браконьеров, хоть и платит за это своей жизнью.
На дикую козу охотиться запрещено.
Только по особому разрешению можно отстреливать в определённое время самцов-козлов, а браконьеру закон не писан: он идёт в лес и истребляет и козлов, и козочек, и маленьких козляточек.
Нам никогда не доводилось видеть браконьера за его подлой работой, но мы представляем себе, как может хлопать он своими буркалами, когда козочка смотрит на него своими печальными-печальными, полными слёз глазами и умирает...
И как жаль, что её благородство не позволяет ей плюнуть этому зверю между его буркалы?!
Браконьер — хитрющая бестия.
Юрий Васильевич Шумский, чудесный артист и замечательный охотник, — кое-кто, например, говорит, что он охотник лучше, чем артист, кое-кто того мнения, что из него, наоборот, артист куда лучше, чем охотник, а мы — такого взгляда, что если он такой охотник, как артист, то таки действительно он прекрасный охотник, — так Юрий Васильевич рассказал нам такое приключение.
— Зашёл, — говорит, — как-то ко мне земляк.
— Приезжайте, — просит, — да и приезжайте к нам в Дзвонковое поохотиться. А то почему-то всё время в степях Украины охотитесь.
Собрались мы компанией и поехали. Поехал, — говорит Юрий Васильевич, — я, и со мной Платон Кречет, Галушка и звонарь Квазимодский из собора Парижской Богоматери. Приехали мы в Дзвонковое, остановились у земляка, перекусили — и сразу в лес. Только-только в лес вошли, как это — бббах! — и недалеко. Мы туда. Глядь: на полянке кто-то возле убитой дикой козы возится. Я как крикну:
— Стой!!
Вы же сами понимаете, что делается с браконьером, когда он услышит "стой!" Это на него так действует, как кнут на рысака. Он за козу и — наутёк. Мы за ним! Все вчетвером! Галушка с Квазимодским немного отстали, а я и Кречет по пятам за ним. Прибегаем в село, заметили, в какую хату он вскочил. Вбежали и мы в его хату, ну, может, минуты через три после того, как вскочил он.
— Где коза?— спрашиваем.
— Какая коза?
— Дикая коза, которую ты в лесу только что убил?
— Да я и в лесу не был!
Жена его над колыбелью стоит, наклонилась, ребёнка кормит.
— Люди добрые, — отозвалась жена, — да он из хаты никуда не выходил!
Мы искать. И в печи, и на печи, и под полом, и в посуднике, и за посудником, и в помойнице, и в деже, и в сенях, и в кладовочке — нет!
Мы и в амбаре, и в хлеву, и в свинарнике, и под свинарником — нет!
Подбежали Галушка со звонарём Квазимодским, — и все вчетвером по всем углам, по всем закоулкам.
Облазили везде, где можно, где и нельзя — нет!
Вошли мы в хату, передохнули и снова к хозяину:
— Где?
— Да чего вы, — говорит, — ко мне привязались?! В лесу я не был, никакой козы я не убивал!
Тогда я уже к нему ладком:
— Слушай, — говорю, — человек! Собственными же глазами все мы видели, что козу ты убил, что с козой ты домой бежал и с козой в хату вскочил! Где она, говори!
— Да это вы ошиблись! Это, может, сосед, а не я! Я дома сидел!
— Нет, — говорю, — не сосед, а ты!
Да, уже вы знаете, и злость меня берёт, и любопытство распирает: где можно козу так спрятать?! Мы же всё облазили и не нашли.
Тогда я ему говорю:
— Слушай, дядька! Даю тебе слово, что никому ничего не скажем, ничего тебе не будет, коза останется тебе, — скажи, где ты её так спрятал, что мы найти не можем? Где?
Он долго думал да и говорит:
— А ничего не будет?
— Да ничего! Слово даю!
Тогда он к жене:
— Покажи!
Жена его отклонилась от колыбели:
— Вот она! Я её грудью кормлю!
Подходим: действительно, лежит в колыбели небольшая дикая коза, над которой в скорбной материнской позе всё время стояла браконьерова жена.
— Вот такие браконьеры! — закончил рассказ Юрий Васильевич Шумский.
Хитрющая бестия — браконьер. И вредная бестия — браконьер.
Но всё же и с ним бороться можно.
Возвращаясь однажды с охоты, зашёл я по дороге к давнему моему знакомому Максиму Тудистрибни отдохнуть да молочком подкрепиться.
Давно уже, лет, наверное, пять, я Максима не видел. Зашёл. В хате сама Максимова жена.
— Здравствуйте, — поздоровался я.
— Здравствуйте! Давненько вас не слыхать!
— Занекогда стало, — говорю. — А Максим же, — спрашиваю, — где?
— В загоне возится. Сейчас войдёт!
— Нельзя ли, — спрашиваю, — у вас молочка?
— Э! Молочка?! "Не выдоили бычка!" — отвечает Максимиха.
Удивился я крепко: такая всегда приветливая женщина, и вот тебе!
А она ко мне:
— Нет, — говорит, — молочка! Коза корову съела!
— Как?
— А так! — говорит.
И тут Максим в хату.
Поздоровались.
— Давненько, — говорю, — вас не видел, Максим! Меня работа не пускала, а вы же в городе бываете, почему не заходили? Раньше, бывало, частенько наведывались!
А жена от печи:
— Козу охотил!
Я сижу и ничего не понимаю.
Максим махнул рукой:
— Да!
— Что такое, — спрашиваю, — Максим? Расскажите!
— Три года дикую козу охотил! — ещё раз махнул он рукой.
— Три года? Как это — "три года"?
— А так.
— С ружьём?
— Да где там с ружьём!!
— А с чем?
— С изоляцией.
Да и рассказал мне Максим такую историю:
— Пошёл я с ружьём в лес, может, думаю, где зайца подниму. Вышел на Лычакову поляну, глядь! — а передо мной, ну, не дальше, чем до амбара, стоят две и смотрят на меня. Вот тут меня как затрясёт! Не выдержал: приложился — ббах! — одна на месте! А вторая убежала! Я бегу к ней и света под собой не вижу! Прибежал, снимаю черес, путаю ноги! А руки дрожат, а ноги дрожат! Ничего и не вижу, ничего и не слышу! Как вдруг кто-то по затылку мне как шарахнет, так я своим лбом о козий только — лусь! А в глазах огоньки только — блись! блись! блись! Очнулся, а передо мной лесничий. Ну, дальше сами уже знаете: суд и три года с изоляцией!
— С изоляцией да ещё и без коровы! Потому что пока его три года за козой носило, я и корову продала! Охотник! — добавила с нажимом Максимиха.
— И ружья нет? — спрашиваю.
— Да на лихую годину то ружьё?! Если и пойду когда-нибудь на козу, то только с женой и только на Житний базар!
— Научило одного браконьера, — подумал я про себя. Можно их всех, браконьеров, научить, нужно только как следует за это дело взяться.
Охотятся на дикую козу чаще всего загонами, гучками. Облавой, одним словом.
Делается это с разрешения соответствующих организаций, когда проводится так называемый отстрел самцов-козлов.
Для охотника трудность охоты на козу заключается в том, чтобы не ошибиться и не бахнуть вместо козла козу-самку.
— Ну, а как ты его, к лихой године, разберёшь, когда оно мимо тебя не бежит, а стелется, летит и на мушке оно у тебя одно мгновение, — скажите, как ты разберёшь, коза это или козёл?! Привирают те охотники, что говорят: — Я, мол, никогда не ошибусь! — с грустью сказал мне вот как-то прекрасный, опытный, уже старый охотник. — Ну, и случаются, конечно, конфузы, когда вместо козла смотрит на тебя печальными глазами козочка... Очень неприятное да к тому же ещё и уголовное дело!
Единственный, на наш взгляд, способ не ошибиться, коза мимо тебя летит или козёл, — такой.
Когда вы заметите, что где-то в кустах что-то шуршит, вынимайте кусочек хлебца и, протягивая его в руке, кричите:
— Коз-коз-коз-коз!
Она, конечно, остановится.
Вы сразу же спрашивайте:
— Ты коза или ты козёл? Она сразу же вам:
— Я — коза! А козёл позади меня летит! Туда смотри!
Ворон здесь ловить нельзя! Диалог с козой должен быть стенографический, иначе потеряете козла.
Случаются случаи, что козёл, остановившись на ваш зов — коз-коз! — станет перед вами и, чтобы вас обмануть, мекнет басом:
— Я — коза!
Но в это время вы успеете заметить у него рожки и бородку, если он не побреется. А бывают и вообще козлы без бороды и без рожек! Тогда уже смотрите туда, куда вам ближе!
И бабахайте!
Убить козла — это целое событие в жизни каждого охотника.
Случалось и мне убивать.
— Заходите, — пригласил меня добрый мой знакомый и старый охотник, — завтра ко мне! Дикого козла подстрелим! Разрешение имею!
Я зашёл, зарядив ружьё "четырьмя пулями".
— Ружьё, — говорит мой знакомый, — пока что разрядите и повесьте, да идите сюда и садитесь, поговорим!
Чтобы долго не разговаривать, — убил я тогда чуть ли не целое огромное блюдо дикого козла! Ох, и вкусная же дичь! Хозяйка уже аж кривиться начала! А я бью, а я бью!
Какое же благородное животное — дикая коза! И в лесу, когда стоит, и когда она летит-стелется, и когда она браконьера выявляет. Благородна она и на блюде!
1946
ДИКИЙ ГУСЬ
Дикий гусь — это таки настоящий гусь, только — дикий.
Его можно есть, — так же, как и домашнего гуся, — с тушёной капустой или с яблоками, с гречневой кашей и так.
Разница между диким гусем и домашним гусем да дикой уткой такая, что дикий гусь никогда не плодится у нас на базарах, и для того, чтобы его жарить даже так, без тушёной капусты и без яблок, — его обязательно нужно заполучить на охоте.
А добыть дикого гуся нелегко, потому что он у нас на Украине очень-очень редко плодится, а только перелетает весной на север, а осенью — на юг, — значит, только ранней весной и поздней осенью можно похвастаться, что:
— Да, — мол, — гусей там набил! Приходите!
Говорим мы это без всякой спеси, говорим мы это со скромностью, свойством, как вы знаете, присущим каждому настоящему охотнику.
Охотились мы с приятелем поздней осенью на диких уток на реке Оскол, на Купянщине.
Река Оскол — чудесная река, с прозрачной, ласковой водой, с камышами и пахучей осокой по берегам, с заливами и рукавами, с широкими на левом берегу лугами, что смотрят на свет божий бесчисленными глазами-озёрами, поросшими зелёными-зелёными шёлковыми ресницами.
Да и не только этим славна река Оскол, а славна она больше всего тем, что водится в ней очень редкая рыба — вырезуб.
А может, и не вырезуб, а что-то другое, только я прекрасно помню, что один рыбак очень давно нам рассказывал, что в их Осколе такое плавает, что больше такого нигде не плавает.
Ну, бог с ним, пусть плавает.
Охотились мы, значит, охотились там на диких уток, долго что-то охотились да и добыли дикого гуся — казарку.
Правду, как и всегда, говоря, дикий гусь тот мимо нас и не летел, и не плыл, однако мы его добыли.
Как это делается, говорить не буду, потому что у всякого охотника в охоте есть свой стиль, следовательно, трудно мне всё это типизировать, чтобы понятно было всем.
Добывал гуся мой приятель, потому что у него было больше патронов, а я свой кошелёк забыл дома.
Но он меня успокоил.
— Ты, — говорит, — не волнуйся и от зависти не меняйся в лице: есть будем вместе!
Казарка была бита в крыло, а так больше ничего у неё прострелено не было, и она себе ходила, и даже пока мы собирались ехать на станцию, ходила по хате и начала уже есть крошки от паляницы и пить воду.
Мы долго собирались выезжать на станцию, долго и очень любо да мило прощались с хозяевами, у которых остановились, потому что очень они были симпатичные люди, потом пели ту, как же она? — да ту самую, что вот:
Где ты, хмель, хмель, зимовал,
Что и не развивался...
Когда ехали на станцию, пели уже не про хмель, а про огурчики:
Сама буду поливать
Мелкою слезою...
А хозяин, сидя на возу, очень громко и высоко-высоко выводил:
...слё-о-з-о-о-о-о-о-ю!
Так громко и так высоко, что выскакивали из дворов люди и смотрели нам вслед.
— Что оно такое? — спрашивали они.
— Охотники поехали!
Пели мы аж до самой станции.
На станции сердечно попрощались с хозяином и сели в вагон.
Нам с приятелем хотелось петь ещё и в вагоне, но на боевые и героические песни у нас уже не хватало в голосах металла, и смогли мы только на печально-минорное:
Думы мои, думы мои,
Горе мне с вами.
Дошли до вопроса:
Почему вас горе не усыпило,
Как своё дитя? —
да и замолчали.
Зевнули и сказали друг другу:
— Будем, наверное, спать!
А гусь-казарка с нами.
Устраиваемся мы спать.
Корзины, куда можно было бы посадить казарку, у нас не было, до авоськи в то время человечество ещё вообще не додумалось, — возникла, значит, проблема, куда гуся приткнуть.
Ехали мы в мягком вагоне.
Приятель всё-таки додумался.
— Я, — говорит, — возьму её к себе, на верхнюю полку! За мной она и будет сидеть! Сплю я не очень крепко, скорее — сторожко я сплю, вот я её и буду успокаивать, если она забеспокоится!
— Ну, — говорю, — хорошо!
Легли.
Проснулся я утром, смотрю — сидит мой приятель, свесив с верхней полки ноги, и мычит:
Почему вас горе не усыпило,
Как своё дитя?
— Чего, — спрашиваю, — такой грустной да ещё с утра? Приятель, ничего не говоря, протягивает позади себя руку, что-то такое берёт и показывает.